Исторический экскурс

11 января 1943 года

Сорокино, оккупированная территория Украины

Город Сорокино был оккупирован вермахтом 20 июля 1942 года, когда после ожесточённых боёв под Воронежем и в Донбассе войскам группы армий «Б» удалось прорваться в большую излучину Дона.

Однако город был взят без единого выстрела – беспорядочно (в стиле прошлого лета) отступавшие части РККА покинули его, не оказав сопротивления. Успех оказался настолько неожиданным для оккупантов, что их администрация была создана лишь месяц спустя – а до того городом весьма эффективно управляли местные жители, выбравшие себе городского голову и горсовет.

Настолько эффективно, что (в силу обычной человеческой лени) пришельцы оставили всё примерно, как было, не особо вмешиваясь в дела местного самоуправления и штампуя решения, принятые бургомистром и его командой.

По той же причине порядок в городе поддерживала местная полиция, набранная в основном из профессионалов «народной милиции», уголовного розыска и прочих советских правоохранительных органов.

Редколлегия газеты «Новая жизнь» была почти целиком сформирована из сотрудников редакции газеты «Сорокинские Известия» … в общем, по сравнению с советскими временами мало что изменилось – разве что в лучшую сторону.

Наступление вермахта… точнее, отступление РККА оказалось столь стремительным, что (в отличие от многих других мест) никакой партийной подпольной организации в городе создано не было.

Были только планы по её созданию, причём планы вполне себе централизованные. И очень неплохо задокументированные… причём драпала РККА настолько сломя голову (и мало что соображая), что документы эти… правильно, попали в руки вермахта. С катастрофическими последствиями для несостоявшихся подпольщиков.

Согласно этим документам, организацией и комплектованием подпольных организаций в Сорокинском районе (город был районным центром) летом 1942 года, совместно с четвертым управлением НКВД, занимались ЦК и Луганский обком КП(б) Украины.

Что автоматически делало подпольщиков вовсе никакими не «народными мстителями», а вполне себе агентами НКВД. Со всеми вытекающими из этого последствиями и оценками.

НКВД, ЦК и обком ВКП(б) создали (на бумаге) Луганский подпольный обком партии во главе и подпольный райком/горком партии. Именно через них (в теории) и должна была осуществляться координация деятельности территориальных подпольных партийных органов, всего партизанского движения и партийного подполья на территории области.

На практике же руководители подполья… банально сбежали в глубокий тыл вместе с удиравшими в панике от тогда ещё победоносных вермахта и ваффен-СС частями Красной Армии.

Что было совершенно стандартным поведением партийных и государственных чиновников и летом 1941-го, и летом 1942-го. Немногочисленные исключения лишь подтверждали правило.

При этом несостоявшиеся «герои подполья» не забыли присвоить крупные суммы денег, золото и прочие драгоценности, предназначенные для организации подполья на территории области. Тоже стандартная модель поведения сталинской партийной и госноменклатуры, тащившей за собой в тыл всё, что можно было унести и увезти.

А вот то, что при этом данные руководители умудрились потерять секретные документы, раскрывающие дислокацию и структуру партийного подполья оккупированной вермахтом Луганщины (такое случалось нечасто), самым трагическим образом отразилось на судьбе коммунистов, которые не смогли эвакуироваться (то ли машин не хватило, то ли вермахт слишком быстро передвигался) и остались на оккупированной противником территории.

Получив список 32-х местных коммунистов, майор Риккерт вызвал к себе начальника полиции и бургомистра города, которые подтвердили, что все эти лица являются активными сторонниками Советской власти.

Поскольку всегда лучше перебдеть, чем недобдеть – особенно на войне – майор приказал расстрелять всех перечисленных в списке партийных подпольщиков. Что и было сделано 28 сентября.

Не попади в руки оккупантов списки потенциальных подпольщиков (неизвестно, поставили ли «вышестоящие товарищи» в известность перечисленных в списке об уготованной им роли в организации подполья или просто – как это часто бывало в СССР – перечислили всех, кого знали), все тридцать два коммуниста, вполне возможно, остались бы в живых.

Ибо там, куда не добирались эйнзацгруппы СС (а до Сорокино они-таки не добрались, к тому времени полностью переключившись на «окончательное решение еврейского вопроса»), коммунистов просто регистрировали в оккупационных органах власти – и отпускали восвояси (разве что заставляли периодически отмечаться).

В общем, сорокинским коммунистам просто очень сильно не повезло. Так и не успев предпринять никаких действий по борьбе с оккупантами, они были расстреляны (в превентивно-административном порядке) в городском парке. На краю ямы, которая использовалась в качестве импровизированного убежища от налётов авиации.

Немецкой или советской – не ясно (скорее второе, ибо «сталинские соколы» РККА бомбили города, не шибко разбираясь, кого они там бомбят). Поэтому не раз и не два оккупационным властям приходилось спасать подбитых советских лётчиков от праведного гнева населения…

Технология массовых расстрелов у нацистов (как и у НКВД, кстати), была отработана до мелочей. Приговорённых ставили на край ямы (либо, реже, на колени в яму) и стреляли из карабина Маузера в упор в затылок (реже – в сердце). Шансы на выживание после этого равнялись нулю.

Прочитав донесение майора Риккерта, Колокольцев пришёл к выводу, что перечисленные в списке коммунисты, скорее всего, были ни сном ни духом о б их «великой подпольной миссии».

Ибо честно зарегистрировались как коммунисты, после чего… предложили свои услуги оккупантам. Одни – по восстановлению шахт, другие – в качестве полицейских, третьи в качестве хозяйственников.  Что вызывает очень серьёзные сомнения в том, что они планировали какую-то подпольную деятельность.

Подполье было создано в трёх местах в области – в Красном Луче, в Боково-Антраците и в Ивановке. В районе Красного Луча обширные лесные массивы, там много заброшенных шахт, можно было прятаться до нового пришествия РККА.

Когда немцы зашли – подпольщики Красного Луча сразу пошли сдаваться (обычное дело практически везде – если подполье было гражданским, а не состояло из кадровых офицеров НКВД).

В Боково-Антраците они собрались в лесу и отправили своего человека, какую-то девушку, к руководителю подполья за инструкциями. Девушка, никуда не сворачивая, сразу направилась в полицию, которую возглавлял Пётр Голофаев.

Подпольщиков/партизан сразу же накрыли. И только в Ивановке, где глухомань, одни леса, есть пещеры, они просидели до ноября, а потом обстреляли немецкий поезд. После этого Голофаев собрал людей, и в ходе боя ранили комиссара Пацука. Пацук, тяжело раненный, всех выдал, и все, их ликвидировали. После этого подполье больше никак не проявлялось.

Следующий отчёт – об отправке местной молодёжи на работы в Германию – Колокольцева не удивил совершенно. Ибо описывал совершенно стандартную ситуацию на оккупированных территориях.

В прифронтовой полосе (где с продуктами было плохо совсем) конкурс за право уехать в Германию был аж несколько десятков человек на место… впрочем, и в (относительно) глубоком тылу ситуация была не сильно иной.

В начале сентября начался набор молодежи на работу в Германию. Стандартный процесс на всех оккупированных территориях – ибо нехватка рабочих рук в рейхе была просто дикая.

Всего с сентября по ноябрь включительно прошло три набора – и все они осуществлялись на абсолютно добровольной основе. Даже конкурс немалый был – примерно три человека на место… что вызывало у Колокольцева серьёзные сомнения в том, что кого-то из молодняка понесло в подпольщики.

Что не удивительно, если почитать письма «остарбайтеров» из Германии (Колокольцев читал – да и лично знал многих). Разница в уровне жизни «под Сталиным» и «под Гитлером» (даже на работах в Германии) была столь ошеломляющей, что одних свидетельств очевидцев было достаточно для выполнения норм набора.

Советский агитпроп (творения которого Колокольцев был вынужден читать в силу должностных обязанностей) пытался представить дело так, как будто на оккупированных территориях всё население чуть ли не поголовно ненавидело оккупантов и поддерживало подпольщиков. На самом же деле, в Донбассе в целом и в Сорокино в частности симпатий к сталинскому режиму практически не было.

Донские казаки (до революции эта территория относилась к землям Войска Донского), хорошо помнившие кошмар большевистского расказачивания – и Большого террора, почти поголовно присягнули оккупантам; этнические же украинцы (если верить аналитикам СД) едва ли не поголовно были сторонниками ОУН/УПА.

Сразу же по приходу оккупантов в Сорокино были сформированы аж две казачьи охранные сотни, влившиеся в местную полицию порядка. Казаки устроили в городе парад 24 октября и, промаршировав перед немецкими офицерами, поклялись в верности Гитлеру и получили благословение «на борьбу с врагом» от местного православного священника, неведомо как уцелевшего в Большой чистке.

Совершенно искреннее благословение, ибо оккупанты (как правило) церкви восстанавливали и священников возвращали, а «освободители» из РККА (обычно) церкви разрушали, а священников расстреливали.

Вот как описывалось это событие в донесении майора в СД:

«На торжестве присутствовали 20 представителей немецкого военного командования и местных органов управления. С "патриотическими" речами перед казаками выступили бургомистр города, атаман Гундоровской станицы, старый казак и немецкий офицер.

Все выступавшие были единодушны в своем призыве к казакам - установить тесное сотрудничество с немцами- освободителями и объединить усилия в борьбе против Советов, большевизма и войск Красной Армии. После молебна за здравие казаков и скорую победу германской армии было зачитано и принято приветственное письмо Адольфу Гитлеру...»

Донесение содержало полный текст этого письма:

«Рейхсканцлеру Великой Германии

Вождю Европы господину Адольфу Гитлеру.

Главная квартира Фюрера

Мы, донские казаки, остатки уцелевших от жидовско-сталинского жестокого террора своих соотечественников, отцы и внуки, сыновья и братья погибших в ожесточенной борьбе с большевиками и замученных в сырых подвалах и мрачных застенках кровожадными палачами Сталина, шлем Вам, Великому Полководцу, Гениальному Государственному Деятелю, Строителю Новой Европы, Освободителю и другу Донского казачества, свой горячий Донской казачий привет!

Сегодня мы собрались по инициативе нашей районной власти и представителей Германского Командования на торжественный праздник, посвященный нашему освобождению от жидовско-коммунистической тирании, чтобы продемонстрировать наши горячие симпатии и дружбу с Германским народом и Победоносной Германской Армией.

В тяжелых муках и страданиях прошли для нас, донских казаков, двадцать два года владычества большевистской власти. Большевистские палачи не могли простить нам нанесенными нами им обид. А эти обиды были поистине велики.

Не один комиссар испытал на своей собственной шкуре силу казачьего удара штыком и шашкой и меткость артиллерийского огня в 1918-1920 годах, когда мы бились за честь казачью, за свою родную землю, за вольную жизнь, за спокойствие нашего горячо любимого батюшки Дона против большевиков.

Мы дрались тогда под командованием нашего любимого полководца Атамана Войска Донского, казака - генерала Петра Краснова, под знаменем прославленного Гундоровского Георгиевского полка и под овеянным боевой славой знаменами других донских казачьих полков. Костями наших дедов и отцов, сыновей и братьев усеяны обширные поля Русской и Донской земли, богато они политы нашей горячей казачьей кровью.

В неравной борьбе мы были побеждены, но не побежденным остался дух наш, и непреклонна наша воля к дальнейшей борьбе. Именно за это многие наши казаки изгнаны в далекие места пустынной Сибири, на суровые острова Северного и Белого морей, они рассеяны по всем странам земного шара, волею судьбы томятся в лагерях военнопленных.

Наши станицы и хутора опустошены и разграблены алчными жидовскими руками, дворцы наши заросли сорными травами. Нас, казаков Сорокинского района, насильственно присоединили к Украине и сделали невольными украинцами. Но где бы ни томился наш донской казак, он твердо верит, что скоро наступит конец сталинско-жидовскому деспотизму.

Над нашей истерзанной Родиной уже взошло яркое солнце свободы, о которой мы долгие годы мечтали. Германский народ и Германская доблестная Армия под Вашим гениальным руководством, дорогой фюрер-освободитель, навсегда вырвали нас из когтей хищного зверя Сталина и его приспешников.

Уже свободно текут голубые воды Тихого Дона, радостно вздыхают огромные донские степные просторы, и, как и прежде, несутся по ним удалые песни свободных, вольных и счастливых донских казаков.

Никогда больше не вернется ненавистная жидовско-коммунистическая диктатура. Мы, донские казаки, готовы в любую минуту взять в руки оружие и вместе с благодарными, славными солдатами Великой Победоносной Германской Армии громить беспощадно коммунистическую заразу до полного ее уничтожения.

Смерть Сталину и его опричникам! Хайль Гитлер! Да здравствует Гитлер! Да здравствует наш организатор и полководец казак-генерал Петр Краснов! За окончательную победу над нашим общим врагом!

За Тихий Дон и донских казаков! За германскую и союзные Армии! За вождя Новой Европы Адольфа Гитлера - наше могучее, сердечное казачье "ура!"

От участников праздника и от имени 80-тысячного населения Сорокинского района голова районной управы, г. Сорокино, 23 октября 1942 года»

Участников этого мероприятия было более двухсот человек. Втрое больше арестованных членов подпольной организации… даже если бы она существовала.

Все военнопленные, которые имели документальное подтверждение ПМЖ на оккупированной территории, были отпущены оккупантами по домам. Вовсе не из человеколюбия, а потому, что рабочей силы просто дико не хватало.

«Нерезидентов» из военнопленных же в городе было не более тридцати человек. Их определили на местожительство в медицинский пункт. И на работу – в основном, на шахты.

На которой им платили зарплату, позволявшую вполне сносно жить (для сравнения – на зарплату в сталинском СССР выжить без карточек было нереально). И никакого конвоя – по городу военнопленные передвигались совершенно свободно.

Реальность жизни «под оккупантами» разительно отличалась от пропагандистских агиток (донесения майора, полностью соответствовавших личным впечатлениям Колокольцева описывали спокойную и комфортную жизнь, качество которой на порядок превосходило жизнь «под Сталиным»).

Что было совершенно неудивительно. Во-первых, оккупанты ликвидировали уголовную преступность. Жёсткими и неотвратимыми наказаниями. За мелкие кражи виновников безжалостно пороли (кстати, в полном соответствии с традициями донского казачества).

За более крупные – расстреливали и вешали. А вот когда возвращались «освободители» … то поднималась такая волна уголовщины, которую никак унять не могли.

Да, оккупанты ввели обязательную трудовую повинность (куда ж без неё). Но, во-первых, она была гораздо мягче, чем трудовая мобилизация на оборонительных объектах при Советской власти. А, во-вторых, это повинность гарантировала кусок хлеба – и получше и побольше, чем «при Советах».

Оккупанты разрешили частную собственность и частное предпринимательство, мгновенно наполнившие рынки товарами. Восстанавливались шахты, открывались частные магазины, предприятия и даже рестораны.

Да, и никаких реквизиций в стиле «матка, млеко, яйки» не было и в помине. Оккупанты либо платили за продукты (обычно советскими рублями, хотя случалось, что и специальными «оккупационными марками»), либо выменивали их на товары, которые в «сталинском раю» местное население, прозябавшее в нищете при Советах, и не видывало.

Очень важно, что никакого произвола оккупационной администрации не было и в помине. Во-первых, оккупанты не вмешивались в повседневную деятельность магистрата. Во-вторых, они ввели чёткую систему законов и правил, которые безусловно выполнялись.

Пресловутый «Орднунг», иными словами. Население города, уставшее от безумного и бесконечного произвола и тотальной лжи сталинских чиновников, вздохнуло с некоторым облегчением.

Занятный штрих – в одной и той же районной больнице лечились и раненые военнослужащие вермахта, и пленные красноармейцы, и местные жители. Впрочем, давно известно, что медперсоналу вермахта и даже ваффен-СС было без разницы, кого лечить. Клятва Гиппократа, однако…

Короче говоря, оккупанты всеми силами пытались обеспечить себе спокойный, работающий тыл. Посему старались обеспечить населению максимально комфортные условия для жизни (насколько это было вообще возможно в условиях военного времени и безусловного приоритета интересов оккупантов).

В результате стимулов для организации сопротивления у населения Краснодона просто не было. А поскольку НКВД просто технически не могло забросить в донецкие степи «внешние» отряды, то и спровоцировать немцев на репрессии против населения было невозможно никак.

Посему архивные документы оккупантов неумолимо свидетельствуют: ни один оккупант или коллаборант на территории Сорокинского района от рук партизан или подпольщиков не пострадал. Пострадали бы – были бы расстрелы заложников. Которых не было.

Если коротко – то никаких, абсолютно никаких даже намёков на какое-то сопротивление или подполье (хоть комсомольское, хоть коммунистическое, хоть националистическое) в городе и близко не было.

Что вызывало у Колокольцева совершенно очевидный вопрос: если никаких даже намёков не было, то на каком, собственно основании жандармерией и полицией были арестованы аж семьдесят два молодых человека обоего пола?

Ответ предсказуемо оказался в Деле №117. Содержание которого Колокольцева не столько удивило – он читал и не такое – сколько до жути напугало.

Дело №117

11 января 1943 года

Сорокино, оккупированная территория Украины

Хотя всю реальную работу сделали местные (городской уголовный розыск), Дело №117 было заведено оккупационной жандармерией. Жандармерией потому (несмотря на явную некомпетентность), что потерпевшими по данному делу оказались военнослужащие оккупационной армии.

Дело было заведено после того, как в построждественскую ночь с 25 на 26 декабря 1942 года у здания Сорокинской районной управы (Колокольцев оценил уровень наглости) была ограблена грузовая автомашина вермахта, в которой находились почта и новогодние подарки для оккупационных солдат и офицеров.

Обнаружив факт хищения, водитель грузовика (ибо военнослужащий вермахта) немедленно написал соответствующее заявление в сорокинскую жандармерию. Естественно, на имя начальника оной майора Эмиля Риккерта.

У которого для проведения расследования не было ни знаний, ни навыков, ни ресурсов, поэтому он… правильно, немедленно поручил расследование дела начальнику городской полиции Василию Соликамскому.

Тот, в свою очередь, поручил расследование… правильно, начальнику уголовного розыска Михаилу Ивашову. Тот, не мудрствуя лукаво, собрал всех полицейских, показал пачку сигарет той же марки, что украденные, приказал переодеться в штатское, немедленно отправиться на местный базар и доставить в полицию каждого, кто будет торговать такими сигаретами.

Видимо, полагая (будучи хорошо осведомлённым о городском криминальном мире), что у грабителей с интеллектом не очень… если не очень не. Он не ошибся – незадачливые воришки решили не ждать пока всё уляжется… и решили немедленно монетизировать похищенное.

То есть, пустить в продажу на городском базаре (сообразить, что таким образом их вычислят в считанные дни, им явно не хватило ума). Результат оказался предсказуемым – уже 28 декабря одни из полицейских в штатском задержал торговавшего искомыми сигаретами некоего Алексея Пузырева двенадцати лет.

Мальчик оказался молодым да ранним – в криминальном смысле. До оккупации он не раз попадал в детскую комнату милиции – за мелкие кражи, хулиганство и всё такое прочее… однако в силу незначительности правонарушений всякий раз это ему сходило с рук.

Сейчас времена были другие; у главы угрозыска, похоже, с парнем были свои счёты… поэтому он приказал немедленно и основательно высечь пацана казацкой плетью. Прочитав об этом, Колокольцев немедленно приказал майору:

«Соедините меня с начальником вашей тюрьмы… задержанные ведь все там?»

Майор Риккерт кивнул – и немедленно выполнил приказ. Поскольку по приказу Колокольцева всё общение обитателей с внешним миром было заблокировано Зондеркомандой К, трубку снял обершарфюрер Фридрих Лауниц, которому штурмбанфюрер Николаи поручил присматривать за начальником тюрьмы.

Колокольцев приказал обершарфюреру обеспечить доступ в тюрьму импровизированной медкомиссии, после чего обратился к Эрике Фосс:

«Возьми в фойе Лидию и аборигенок – и отправь в тюрьму к арестованным девушкам. Пусть осмотрят тщательно на предмет физического воздействия. Потом найди Мартина…»

Подполковник медицинской службы СС Мартин Беккер был штатным врачом Зондеркомандой К.

«… пусть осмотрит юношей. И сразу назад – ты мне понадобишься»

Криминальдиректорин кивнула – и отправилась выполнять приказ. Колокольцев продолжил знакомство с Делом №117.

Несмотря на жёсткую порку, гражданин Пузырёв категорически отказался выдавать поставщика сигарет. Ибо не по понятиям… и вообще западло. Поскольку других ниточек к грабителям (пока) найти не удалось, а начальство давило нехило весьма, Ивашов применит творческий подход.

Подвесив упёртого подростка на дыбе-страппадо за вывернутые руки на целый час. К изумлению всех присутствовавших, безрезультатно. Мальчишка упорно продолжал молчать… в смысле, отказался назвать поставщика. Пришлось пойти на крайние меры – пригрозить зажать в тиски половые органы.

Это дало результат – подросток признался, что сигареты ему дал некий Евгений Машков. Заведующий городским клубом. Машкова немедленно задержали; в его доме провели тщательный обыск… и предсказуемо обнаружили не особо тщательно спрятанные аж восемь ящиков с сигаретами и печеньем.

Завклубом (имени Горького) был человеком в городе известным весьма, как и его закадычные друзья – Виктор Третьяков и Иван Остроухов. Справедливо рассудив, что именно эта троица и грабанула грузовик вермахта, Ивашов приказал задержать обоих и тщательно обыскать их места жительства. С предсказуемым результатом – пять и девять ящиков похищенного соответственно.

Поскольку вина всей ну совсем не святой троицы была установлена неопровержимыми доказательствами, Колокольцев приказал майору:

«После того, как моя зондеркоманда выполнит задание рейхсфюрера СС, этих троих публично высечь на городской площади…»

В полном соответствии со старой доброй казацкой традицией.

«… после чего этапировать в Аушвиц I…»

В собственно Аушвиц – рабочий лагерь на территории оккупированной Польши (фабрикой смерти был Аушвиц II, он же Аушвиц-Биркенау). Впрочем, для этой троицы принципиальной разницы не было - для них каторжные работы станут той же смертной казнью… только в рассрочку.

Отдав приказ, Колокольцев продолжил чтение Дела №117. Которое приняло неожиданный – ибо совершенно нехарактерный для оккупированных территорий – оборот. Нехарактерный потому, что оккупационные власти справедливо считали уголовную преступность угрозой, вполне сопоставимой с партизанами и подпольщиками. И потому подавляли аналогичными методами.

Застигнутых на месте преступления даже карманников (не говоря уже о насильниках) расстреливали тут же – у патрулей было такое право. Ну, а мародёров и прочих грабителей… правильно, публично вешали на городской площади. Дабы неповадно было.

Причём вешали буквально в день поимки – разбирательство в военном суде шло по стандартам Имперского народного суда и потому занимало считанные минуты. Однако с момента задержания совершенно несвятой троицы уже прошло почти две недели …, и они до сих пор были живы. Более того, их никто пальцем не тронул – что подтвердили Мартин Беккер и Лидия Крамер, возглавлявшие соответственно «мужскую» и «женскую» медкомиссии.

Дальше было ещё интереснее. Ибо Колокольцев наткнулся на подшитый к делу документ, который оказался настолько странным, что ничего даже отдалённого подобного Колокольцев, прочитавший не одну тысячу документов в общей сложности на дюжине языков, не видел ни разу.

Документ представлял собой короткое – всего один абзац – заявление следующего в высшей степени странного содержания:

Начальнику шахты №1 бис г-ну Жукову от гр-на Чепцова Геннадия Петровича

В г. Сорокино существует подпольная комсомольская организация «Молот», в которую я вошел активным ея членом. Прошу Вас в свободное время зайти ко мне на квартиру - и я подробно расскажу Вам об этой организации и ея членах. Мой адрес: ул. Чкалова, дом 12 вход № 1, квартира 7.

Странность на странности сидела – и странностью погоняло. Во-первых, такие заявления пишут на имя начальника городской полиции, а не шахты №1-бис. Во-вторых, список известных членов организации прилагают - иначе у полиции могут возникнуть крайне неприятные вопросы к заявителю.

В-третьих, заявление было датировано аж двадцатым декабря… но никаких мер так и не было принято. Хотя существование такой организации – ЧП областного масштаба – а для её членов расстрельное дело (хотя обычно вешали на площади).

Ситуацию нужно было срочно прояснить – поэтому Колокольцев приказал майору Риккерту: «Начальника полиции ко мне - немедленно».

Василий Григорьевич Соликамский оказался примерно сорокалетним мужиком (назвать его иначе было нельзя) классической «кулацкой» внешность – словно сошёл с советского агитационного плаката.

Среднего роста, крепкий, плотный (но не толстый), рыжеволосый, явно физически сильный, властный, уверенный в себе, явно неглупый… то, что надо для начальника городской полиции.

Вежливо поздоровавшись, Колокольцев осведомился: «Почему вы проигнорировали заявление Чепцова – ведь начальник шахты вам его передал?»

«Передал, конечно» - усмехнулся начальник полиции. И спокойно объяснил:

«Это наш городской сумасшедший. Юродивый. Его доносы даже НКВД в самый разгар ежовщины игнорировало – такую чушь он писал…»

Колокольцев перевернул страницу – и с изумлением увидел… протокол допроса гражданина Чепцова от 05 января 1943 года. Протокол был скупым и сухим – он содержал 44 фамилии с минимальными пояснениями. Допрос вёл некий Андрей Демиденко, следователь городской полиции Сорокино.

На следующей странице начинался протокол допроса некоей Ольги Ленской восемнадцати лет. Протокол был почти копией протокола допроса Чепцова… только фамилий в нём было аж восемьдесят две. Правда, это были фамилии тех, кого гражданка Лядская лишь подозревала в подпольной деятельности. Протокол подписал тот же Андрей Демиденко.

Затем шли ещё несколько намного менее значимых (в смысле числа фамилий) протоколов… а заканчивалось дело документом, от чтения которого Колокольцева прошиб холодный пот.

Ибо документ содержал пронумерованный список членов подпольной комсомольской организации «Молот». В списке было ровно 72 фамилии; фамилии юношей и девушек чередовались.

Список был подписан Андреем Давиденко и заканчивался его рекомендацией:

«Предлагаю задержать всех вышеперечисленных и начиная с 12 января применить к ним меры физического воздействия – пока не будут получены признания. После чего вынести смертный приговор – и сбросить живыми в шурф номер пять…»

Заплечных дел мастер

11 января 1943 года

Сорокино, оккупированная территория Украины

«Кто такой Андрей Демиденко?» - будничным тоном осведомился Колокольцев. Начальник полиции заметно помрачнел, долго молчал, затем неохотно (и предсказуемо) ответил: «Самый опасный человек в городе… и области…»

После чего несколько неожиданно продолжил: «Но дело своё знает – во многом благодаря ему у нас до оккупации был самый низкий уровень преступности чуть ли не во всей республике…»

Колокольцев кивнул – и осведомился: «Немецкий свободно?»

Соликамский с гордостью ответил: «Естественно… иначе не видать мне должности начальника полиции… пришельцы ведь ни бум-бум…»

Колокольцев перешёл на немецкий, обращаясь сразу к обоим (и к Эрике Фосс, не владевшей русским от слова совсем – к счастью для неё, Дело №117 содержало перевод всех исходных документов на её родной язык):

«Правильно ли я понимаю, что этот… гений борьбы с преступностью предложил вам выявить подпольную комсомольскую организацию в городе и так представить дело начальству, что вы получите и ордена, и денежные премии и прочее – при условии, что вы оба дадите ему карт-бланш?»

Начальники жандармерии и полиции уже поняли, что лгать полковнику СС смертельно опасно и потому синхронно кивнули. Колокольцев осведомился:

«Вы в курсе, что за такой обман начальства в военное время вам обоим полагается расстрельная стенка?». Оба снова нехотя кивнули.

Колокольцев махнул рукой и улыбнулся: «Успокойтесь, ничего плохого с вами не случится – ибо ничего плохого не случилось с задержанными. На такие мелкие прегрешения мне наплевать – так что никто ничего не узнает…»

Оба начальника облегчённо вздохнули. Колокольцев сделал «гейдриховскую» паузу – и продолжил: «Более того, вы получите ещё более высокие награды – если внесёте существенный вклад в выполнение задания рейхсфюрера СС…»

«Всё, что в наших силах» - подобострастно заверил майор Риккерт. Начальник полиции согласно кивнул. Колокольцев удовлетворённо вздохнул – и отдал очередной приказ – майору жандармерии:

«Вызовите этого Демиденко к себе – он же свободно владеет немецким языком…»

Эмиль Риккерт кивнул, снял телефонную трубку, набрал номер – и через эсэсовца передал приказ явиться к нему в кабинет прямо сейчас.

Колокольцев открыл дверь кабинета и приказал дежурившим в кабинете шарфюрерам: «Сейчас здесь появится человек. Его нужно принять как вы принимали молохан в Дублине… после чего надеть наручники – и в кабинет»

Его подчинённые кивнули, а Колокольцев вернулся в кабинет и приказал Соликамскому: «Досье Демиденко мне в руки. Одна нога здесь, другая… где они у вас хранятся…»

И приказал Эрике: «Найди Лидию. Пусть берёт свой… агрегат и молнией сюда»

Андрей Демиденко – на вид ровесник Колокольцева – материализовался через считанные минуты. И тут же был безжалостно принят профессионалами Зондеркоманды К. Которые быстро проверили наличие ампулы с цианидом во рту, констатировали отсутствие, после чего надели наручники и водрузили задержанного на стул перед начальственным жандармским столом.

Майор Риккерт сразу всё понял – и уступил место Колокольцеву. В тот же момент явился начальник полиции с досье Демиденко. Задержанный удивлённым тоном осведомился: «Я могу узнать…»

«Рот закрой» - грубо оборвал его Колокольцев. «Говорить будешь, когда я разрешу. А я разрешу только когда ознакомлюсь с твоим досье…»

И приступил к чтению досье. Которое более чем на 9/10 представляло собой неведомо как попавшее в руки жандармерии досье, составленное областным управлением госбезопасности НКВД СССР… и уголовным розыском города.

Колокольцев несколько ошибся – его визави был старше на два года. Андрей Павлович Демиденко родился 18 сентября 1903 года в Юзовке (ныне Сталино) в семье рабочего-мыловара.

После окончания девятилетки в 1920 году, работал помощником мыловара на мыловаренном заводе (видимо, в бригаде отца), затем подручным токаря в механической мастерской.

Воспользовавшись открывшимися для пролетариев возможностями, в январе 1923 году поступил на службу в группу внутренней разведки Черниговского окружного отдела ГПУ.

Где достаточно хорошо разобрался в советской экономике, чтобы три года спустя перейти на должность помощника уполномоченного экономического отдела (ЭКО) Мариупольского окружного отдела ГПУ.

С августа 1929 года по июнь 1930 года — помощник уполномоченного по борьбе с контрабандой Тульчинского окружного отдела ГПУ. С июля 1930 года по март 1932 года — уполномоченный ГПУ по борьбе с контрабандой в Виннице.

 

С апреля по сентябрь 1932 года — слушатель Центральной Школы ОГПУ СССР. После окончания ЦШ ОГПУ до января 1937 года работал в экономическом управлении ОГПУ (впоследствии ГУГБ НКВД) СССР. 14 декабря 1935 года получил звание лейтенанта государственной безопасности (армейского капитана).

В январе 1937 года перешёл на должность оперуполномоченного 15 отделения третьего отдела ГУГБ НКВД СССР. С 1 ноября 1937 года по апрель 1938 года — помощник начальника 15 отделения 3 отдела (КРО) ГУГБ НКВД СССР.

В декабре 1937 года вступил в ВКП(б). 8 апреля 1938 года присвоено звание старший лейтенант государственной безопасности. С марта по октябрь 1938 года — начальник отделения Первого управления НКВД СССР.

В октябре 1938 года после того, как по НКВД прокатилась волна арестов «ежовских» заплечных дел мастеров, Демиденко был снят с должности, исключён из партии и арестован.

Причины такого решения были указаны в личном деле сухо и чётко:

«Старший лейтенант госбезопасности Демиденко А.П. применял запрещенные законом методы ведения следствия, зверски избивал заключенных, лишал их сна и пищи, фальсифицировал протоколы допросов…»

Однако отделался легко – провёл полгода в заключении, после чего был понижен в звании на одну ступень, переведён в милицию и фактически сослан в Сорокино на должность оперуполномоченного (опера) уголовного розыска.

Где быстро стал самой настоящей звездой – раскрывал все без исключения дела… и вообще навёл такой страх на преступный элемент, что они сочли за благо перебазироваться… подальше. Методы были, скорее всего, те же самые (горбатого могила исправит) … но поскольку права уголовников никого не интересовали, начальство на это закрывало глаза.

Эвакуироваться Демиденко то ли не смог, то ли не захотел (второе более вероятно, учитывая волну террора, прокатившуюся по СССР сразу после начала войны) … а после прихода оккупантов сам предложил им свои услуги. Гарантировав полное отсутствие и подполья, и уголовной преступности… и слово своё, похоже, сдержал.

Ибо «оккупационная» составляющая его досье содержала сплошные дифирамбы – и потому не представляла для Колокольцева ни малейшего интереса. Интерес представляли показания подчинённого… точнее, подельника Демиденко – младшего лейтенанта госбезопасности Кузьменко (впоследствии расстрелянного).

Ибо в них подробно описывались методы, которыми Демиденко и компания добивались признаний арестованных. Тех, кто не желал «чистосердечно во всем признаваться», перед допросом сначала «втыкали мордой в угол». Это означало, что людей ставили лицом к стенке в положении «смирно», при котором отсутствовала точка опоры. В такой стойке людей держали круглыми сутками не давая, есть, пить и спать.

Тех, кто терял сознание от бессилия, избивали, обливали водой и водворяли на прежние места. С более крепкими и «несговорчивыми» «врагами народа» кроме банального в НКВД зверского избиения (даже не порки) пользовались куда более изощренными «методами дознания». Таких «врагов народа», например, подвешивали на дыбу с гирями или другими грузами, привязанными к ногам.

Женщины и девушки для «психологического давления» часто допрашивались совершенно голыми, подвергаясь насмешкам и оскорблениям. Если они не признавались, то подвергались групповому изнасилованию «хором» в самом кабинете дознавателя.

Для лишения жертвы возможностей для уклонения от ударов, перед допросами их запихивали в узкие и длинные мешки, которые завязывались и опрокидывались на пол. Вслед за этим находящиеся в мешках люди до полусмерти избивались с помощью палок и ремней. Именовалось это «забиванием кота в мешке».

Широкой популярностью пользовалась практика избиения и вообще пыток «членов семьи врагов народа» - обычно жён, сестёр и детей (хотя могли и мужа, и брата – и других родственников).

Кошмарной пыткой в СИЗО НКВД было применение к задержанным так называемых «отстойников» и «стаканов». Для этой цели в тесной камере, без окон и вентиляции, набивали по 40-45 человек на десяти квадратных метрах. Вслед за тем камеру плотно «запечатывали» на сутки и более.

Стиснутым в душной камере, людям приходилось испытывать невероятные страдания. Многим из них приходилось погибать, так и оставшись в стоячем положении, поддерживаемыми живыми.

О выводе в туалет, при содержании в «отстойниках» конечно же, не могло быть и речи. Отчего естественные потребности людям приходилось отправлять прямо на месте, на себя. В результате «врагам народа» приходилось стоя задыхаться в условиях ужасного зловония, поддерживая мертвых, которые скалились последней «улыбкой» прямо в лица живым.

Не лучше обстояли дела и с выдерживанием «до кондиции» заключенных в так называемых «стаканах». «Стаканами» называли узкие, как гробы, железные пеналы или ниши в стенах. Втиснутые в «стаканы» заключенные не могли ни сесть, а тем более лечь.

«Стаканы» были настолько узкими, что в них нельзя было и шевельнуться. Особо «упорствующие» помещались на сутки и более в «стаканы», в которых нормальным людям невозможно было выпрямляться в полный рост. Из-за этого они неизменно находились в скрюченных, полусогнутых положениях.

Распространённой психологической пыткой была инсценировка расстрела. И мужчин, и женщин и даже подростков несколько раз водили ночью на расстрел, заставляли раздеваться догола на морозе, присутствовать при реальном расстреле других — и в последний момент его вновь уводили в камеру для того, чтобы через несколько дней повторить эту кошмарную сцену.

Часто применялся т.н. венчик - ременный пояс с гайкой и винтом на концах. Ремнем перепоясывается лобная и затылочная часть головы, гайка и винт завинчиваются, ремень сдавливает голову, причиняя ужасные страдания.

Втыкали шпильки под ногти (и мужчинам, и женщинам), ставили на раскаленную сковороду, для порки применяли железные прутья, резину с металлическими наконечниками, вывертывали руки на дыбе, ломали пальцы рук, поливали ледяной водой на морозе – и кипятком в помещении.

Особенно потрясла Кузьменко история о вдовом священнике (позднее умершем в тюремной больнице), которого Демиденко по приказу свыше заставлял отречься от Христа, мучая на его глазах детей – десяти- и тринадцатилетнего мальчиков.

Священник не отрекся, а усиленно молился. И когда в самом начале пыток (им вывернули руки на дыбе-страппадо) оба ребенка упали в обморок и их унесли – он решил, что они умерли, и благодарил Бога.

Однако самым интересным оказался последний документ в «советской» части досье. Неожиданно всплывшее в июне 1942 года обвинение в том, что Демиденко до смерти замучил некоего Емельянова – члена «Единого Трудового Братства».

Эзотерической организации, которую создал Александр Васильевич Барченко - советский оккультист. Впоследствии расстрелянный - 25 апреля 1938 года.

Колокольцев немедленно отдал очередные приказы. Сначала Эрике Фосс:

«Бери кого сочтёшь нужным, отправляйся на квартиру этого… Демиденко и найди мне тайник с магическими предметами и книгами»

Приказал по-английски, которым Демиденко, согласно его досье, не владел.

Затем майору Риккерту: «Позвони в Ворошиловград начальнику жандармерии. Мне нужна информация обо всех пропавших без вести юношах и девушках в возрасте от 15 до 20 включительно с июня 1939 по июнь 1941-го…»

Демиденко никак на это не отреагировал – хотя немецким владел свободно. Отдав приказы, Колокольцев хищно улыбнулся и обратился уже к нему: «Меня зовут Роланд Риттер фон Таубе. Я личный помощник рейхсфюрера СС – и обладаю в этом городе неограниченной властью. Поэтому так или иначе узнаю от тебя всё, что мне нужно узнать… так что предлагаю это сделать по-хорошему…»

Демиденко на удивление спокойно кивнул: «Спрашивайте - отвечу»

Колокольцев приступил к допросу.