Очищение

22 июня 1941 года

Эглининкай, оккупированная вермахтом территория Литвы

Небольшой (чуть более десяти тысяч жителей) литовский городок Эглининкай - самый южный город Северной Европы - находился в считанных километрах от границы ныне Великогерманского рейха.

И потому танки вермахта вкатились в город менее, чем через полчаса после начала Операции Барбаросса, после чего немедленно устремились вглубь территории СССР.

Оставив лишь минимальный – менее взвода – гарнизон; ибо полностью доверяли своим местным союзникам из Lietuvos Aktyvistų Frontas - Литовского фронта активистов. Которые немедленно взяли город под свой контроль.

Начальник городского отделения ЛАФ (командир роты) 28-летний Юозас Васарис в прошлом был кадровым сотрудником Полиции государственной безопасности Литвы и потому в конспирации разбирался несравнимо лучше своих соратников.

Благодаря этому Июньская депортация 1941 года, которая нанесла тяжелейший удар по Вильнюсскому ЛАФ (НКВД арестовало ключевых командиров и около 300 офицеров), обошла его людей стороной. В результате вся его рота была в полном составе готова к выполнению боевых задач.

ЛАФ был создан в ноябре 1940 года в Берлине. Его отцом-основателем был дипломат Казис Шкирпа, в момент присоединения Литвы к СССР занимавший пост посла Литвы в Германии.

В прошлом кадровый офицер, причём национальный герой независимой Литвы – именно он 1 января 1919 года поднял литовский триколор над башней Гедимина в Вильнюсе. После чего успешно воевал за независимость своей родины со всеми, кто на неё покушался: с Красной Армией, Западной добровольческой армией и с польской армией.

Был депутатом Учредительного Сейма Литвы, затем перешёл на военную службу: был начальником II отдела Генерального Штаба, лектором Высших офицерских курсов, преподавателем Военного училища в Каунасе. В 1926 г. был назначен начальником Генерального штаба… в общем, в военном деле разбирался.

ЛАФ (и лично Юозас Васарис – ибо граница СССР была, скажем так, вполне проходимая) тесно сотрудничал и с абвером, и с РСХА (СД и гестапо), поэтому он был в курсе и создания эйнзацгрупп и их задач по «умиротворению» оккупированных территорий СССР.

Умиротворению путём ликвидации всех потенциальных угроз безопасности оккупантов: сотрудников НКВД, советских партийных и госчиновников, коммунистов и комсомольцев, политработников РККА… и евреев. Физической ликвидации путём расстреляния пулями.

Поскольку захватывать власть в городе уже не было необходимости (вермахт преподнёс её на блюдечке Юозасу и его сторонникам), они приступили… правильно, к умиротворению (он, правда, предпочитал использовать другой термин - Очищение). Очищение Литвы от оккупантов и предателей… и евреев.

И потому, надев белые повязки – именно поэтому их впоследствии и прозвали «белоповязочниками» с буквами TDA (Tautinio Darbo Apsaugos batalionas - Национальный трудовой охранный батальон, военное крыло ЛАФ), приступили к отработке списка потенциальных угроз миру и спокойствию в новой Литве.

Начали с соседки Юозаса – 18-летней комсомолки Марите. Её в пять утра, выволокли из постели (двери в дома в Эглининкае не запирались даже на ночь по причине отсутствия грабителей), и вывели во двор.

После чего Юозас, ничего не объясняя, повернул её спиной к себе и выстрелил ей в голову из малокалиберного Маузера 1910 (отец привёз с Великой войны). Пришедшим в неописуемый ужас родителям девушки он спокойно объяснил:

«Сами виноваты… воспитали проститутку, которая продала родину за большевистские сребреники…». И плюнул на землю: «Сами закопаете ваше отродье… подальше – на кладбище похоронить это дерьмо я не позволю…»

По идее её нужно было со всеми остальными… но Юозасу не терпелось как можно быстрее начать очищение его родного и горячо любимого города и страны. Его соратники полностью его в этом поддержали.

Полный комплект (эвакуироваться, понятное дело, никто не успел) был собран в считанные часы – ещё до полудня. Пятьдесят три человека обоего пола в возрасте от 14 (младшая комсомолочка) до 63 (секретарь горкома компартии) лет были сначала заперты в сарае на заброшенном складе ещё времён Великой войны, после чего препровождены – благо идти было всего полкилометра – к котловану неподалёку от озера Мяргялю Акис («Девичьи Очи»).

Котловану, который после возведения в нём ДОТа должен был стать частью 48-го Алитусского укреплённый района РККА. И потому частью Линии Молотова – грандиознейшей операции дезинформации по прикрытию Операции Гроза – сталинского «освободительного похода в Европу».

Который должен был начаться на следующий день – 23 июня…  однако Гитлер Сталина опередил (хвала заклятому партнёру графа Михаилу Колокольцеву… он же Роланд фон Таубе). Правда, опередил с побочкой, масштабы которой графу были до сих пор непонятны.

Цель строительства Линии Молотова (началось в 1940 году, через несколько месяцев после оккупации Красной Армией Восточной Польши), была вовсе не защита СССР от вторжения вермахта. А создание у последнего иллюзии, что СССР готовится только и исключительно к обороне собственных границ – а о наступлении даже и не думает.

Поэтому совершенно неудивительно, что эта оборонительная линия (к 22 июня 1941 года готовая не более, чем на одну пятую), не сыграла сколько-нибудь значительной роли в ходе приграничных сражений… мягко говоря.  

Узлы обороны, которые были построены успели занять советские войска, обходились и блокировались в первые же дни Операции Барбаросса, а затем уничтожались штурмовыми группами вермахта (в основном огнемётчиками).

Даже уже построенные укрепления Алитусского укрепрайона вермахт попросту не заметил, ибо бойцы Красной Армии их даже не успели занять (так РККА готовилась к обороне). Да хоть бы и заняли – полностью боеготовых оборонительных сооружений в укрепрайоне всё равно не было.

Подлежавших ликвидации разместили на поляне перед котлованом, после чего Юозас чеканно-командирским голосом приказал: «Всем раздеться догола…»

Секретарь горкома возмутился… что было очень большой ошибкой. Ибо лейтенант Арунас Акелайтис тут же проломил ему голову предусмотрительно прихваченным с собой ломом. Это возымело действие – остальные разделись догола по-военному быстро.

Юозас отдал следующий приказ: «Первая группа из тринадцати человек подходит к краю котлована, выстраивается в шеренгу плечом к плечу лицом к котловану. Потом следующая – без команды… и так далее…»

В данном случае в прямом смысле против лома не было приёма… поэтому приговорённые покорно выполнили приказ. Боевики ЛАФ (точнее, TDA) вскинули к плечам трофейные мосинки, добытые в оружейке местной милиции, грянул залп …, и чёртова дюжина предателей и оккупантов (некоторые были пришлыми) отправилась ко всем чертям, на дно котлована.

После того, как за ними быстрым шагом последовала вторая группа голых мужчин и женщин, 14-летняя Нийоле (тоже абсолютно голая) грустно спросила:

«И меня тоже… я ведь ещё ребёнок совсем…». Юозас пожал плечами:

«Раньше надо было думать… когда родину продавала слугам Дьявола...»

Девушка заплакала… но покорно пошла на край котлована со следующей партией. И была расстреляна со всеми остальными комсомольцами (обоего пола).

После того, как четвёртая партия отправилась на дно котлована, Юозас приказал пригнанным на место казни крепким молодым евреям: «Сначала негашёной известью, потом только землёй… нам только эпидемии тут не хватает…»

Ибо жара стояла просто чудовищная. Когда они приступили к работе, лейтенант Акелайтис осторожно предложил: «Надо бы и этих тоже… туда же…»

Капитан Васарис покачал головой: «Их слишком много… почти тысяча человек. Самим нам не справиться… надо с освободителями договариваться…»

По неясной причине (обычно с этим проблем не было) договориться не получилось. В середине июля оккупационная администрация приказала всем евреям города и близлежащих деревень в пятидневный срок переселиться в гетто, под которое был выделен квартал на самой окраине города.

При переселении в указанный короткий срок основную часть вещей евреям пришлось бросить. Узников разместили в невыносимой тесноте в нескольких заброшенных бараках и использовали на принудительных работах. Заграждение вокруг гетто евреев заставили строить самим.

Евреям под страхом смерти было приказано носить отличительные нашивки в виде шестиугольных звезд (обычное дело). Порядок внутри гетто охраняла еврейская полиция, которую по приказу оккупантов организовал юденрат.

В конце сентября 1941 года от юденрата потребовали «контрибуцию» в 40 тысяч рейхсмарок под угрозой ареста всех членов юденрата, и каждая семья в гетто собрала сколько смогла, чтобы отвести угрозу.

15 мая 1942 года евреям объявили, что их переселяют в бараки, находящиеся между городом и ближайшей деревней. В новом гетто теснота была ещё большей, чем в прежнем.

В конце июля 1942 года немцы арестовали 12 евреев — представителей городской интеллигенции (врачей, директоров санаториев, учителей) и передали людям капитана Васариса. К огромному удовольствию последних, которые вывели их за город и расстреляли у заброшенной траншеи – где и закопали. Затем там же расстреляли ещё шесть евреев.

Утром 2 ноября 1942 года гетто окружили немцы и литовские полицейские во главе с Юозасом Васарисом. Евреев (около 800 человек) собрали на площади перед юденратом и под конвоем немцев и литовских полицейских отвели на железнодорожную станцию, где отправили на поезде в транзитный лагерь в Колбасино в Гродненском районе оккупированной Белоруссии.

Несколько молодых евреев смогли сбежать по дороге и скрыться в лесу, но впоследствии большинство из них были выданы немцам литовским крестьянином из близлежащей деревни.

В Колбасино евреи жили в траншеях, вырытых прямо в земле, и умирали от холода, голода, жажды, болезней и побоев. Через две недели их вместе с евреями из других гетто вывезли в лагерь смерти Треблинка и убили в газовых камерах.

Волонтёрки

23 июня 1941 года

Гробиня, оккупированная вермахтом территория Латвии

К в прямом смысле великому изумлению графа, по узкой тропинке к нему (и потому к расстрельному котловану) спокойно и уверенно двигалась пара, которую он менее всего ожидал здесь увидеть.

Явно мама с дочкой (ибо внешнее сходство было несомненным) … обе скорее симпатичные, чем красивые. Мама лет 35 или около того и дочка лет на двадцать моложе… обе не сказать, чтобы так уж явно еврейской внешности.

Они остановились на почтительном (реально почтительном) расстоянии, после чего мама представилась: «Я Лайма Мартинсоне… это моя дочь Рута…»

И сбросила бомбу: «Мы пришли, чтобы вы нас расстреляли…»

Граф фон Шёнинг за все свои две тысячи лет жизни в данном физическом теле никогда за словом в карман не лез и чего только не повидал… однако с таким сталкивался впервые. Что не было так уж удивительно – ничего даже отдалённо подобного окончательному решению еврейского вопроса в истории не было.

Лайма пожала плечами и спокойно объяснила: «Мы видели, как айзсарги забрали наших соседей-евреев; слышали выстрелы, которые на бой непохожи совсем… я в войну за независимость Латвии медсестрой в госпитале была… потому знаю…»

За неё продолжила не по годам взрослая Рута: «Нас всё равно всех убьют… не вы, так наши… юдофобы… лучше уж сразу, чем потом, после насилия, издевательств и всего прочего…»

Что примечательно, обе говорили на весьма неплохом немецком… впрочем, Латвия была под настолько сильным немецким влиянием, что на этом языке в определённых кругах говорил каждый второй… если не каждый первый.

Лайма кивнула на котлован с голыми мёртвыми телами и вздохнула: «Догола раздеться будет некомфортно, конечно… но мы переживём как-нибудь…».

Её дочка кивнула: «Переживём».

До 19 июня фон Шёнинг отправил бы обеих в котлован прямо здесь и сейчас… но 19-го в наш мир (спасибо заклятому партнёру графа Роланду фон Таубе) явился Абаддон… что заставляло с особой осторожностью относиться к таким… эскападам. Поэтому граф подозвал к себе унтерштурмфюрера Линке и приказал:

«Этих… волонтёрок в дом, с которого мы начали. Обращаться вежливо, покормить вволю… но никуда не выпускать… я сам потом с ними разберусь».

И кивнул капитану айзсаргов: «Следующую семью давай…»

Наглядный пример

23 июня 1941 года

Гробиня, оккупированная вермахтом территория Латвии

После того, как изумлённых (такого поворота они явно не ожидали) волонтёрок увели эсэсовцы, граф спокойно объяснил лишь немногим менее изумлённым айзсаргам и бойцам эйнзацгруппы:

«Здесь я решаю, кто когда и как умрёт. Я и только я… и уж точно не еврейки…»

Янис Эглитис кивнул: «Согласен. Иначе такой бардак начнётся…»

Со следующей семьёй вышла серьёзная проблема – девушка лет шестнадцати упала на колени перед графом, обняла его ноги и зарыдала: «Господин офицер, пощадите меня… я не хочу умирать…»

Граф махнул рукой в сторону её родных и приказал айзсаргам: «Расстреливайте»

Когда мёртвые тела евреев отправились в ров, граф спросил Яниса:

«Верёвка есть?».  Тот понимающе кинул: «Есть, конечно… причём длинная…»

Когда айзсарг принёс верёвку, граф указал на рыдавшую девушку: «Раздеть догола, привязать к дереву и пороть ремнями пока я не решу, что хватит. Пороть по всему телу в четыре руки… потом повесить на дереве… в назидание прочим…»

Два дюжих айзсарга не без труда оторвали еврейку от графа, сорвали с неё всю одежду, привязали к дереву (попутно разбив в кровь лицо), после чего сняли и взяли в руки широкие тяжёлые армейские ремни.

Граф приказал: «Один просто ремнём… другой пряжкой. Поехали…»

Девушка… нет, не орала как резаная – ибо ей предусмотрительно заткнули рот кляпом. От нечеловеческой боли она несколько раз теряла сознание; её приводили в чувство и снова пороли… пока не превратили спину, ягодицы и бёдра в кровавое месиво. Только после этого граф кивнул: «Хватит… теперь вешайте»

Еврейке связали руки за спиной в запястьях, а ноги в коленях и лодыжках, после чего, придерживая (стоять она после жуткой порки уже не могла), поставили под огромной веткой дерева, через которую перекинули верёвку с петлёй.

Петлю надели на тонкую шею девушки, затянули и по команде графа её подняли за шею в воздух метра на полтора от земли. Когда конвульсии закончились и тело повисло как мешок с картошкой, один из айзсаргов одобрительно кивнул:

«Всё правильно… неподчинение так и надо пресекать сразу. Хороший наглядный пример всем остальным будет…»

Как очень скоро выяснилось, не всем.

Аберрация

23 июня 1941 года

Гробиня, оккупированная вермахтом территория Латвии

Наглядный пример предсказуемо ускорил процесс – при виде повешенного тела, наполовину представлявшего собой кровавое месиво, евреи раздевались быстро, проходили к краю ямы и выстраивались покорно… и своих детей помогали расстреливать чётко и быстро.

Однако одна аберрация всё же случилась – в лице яркой чисто еврейской красавицы 25 лет или около того. Девушка встала прямо, лицом к графу, широко расставила ноги, упёрлась руками в бока и заявила:

«Я не разденусь догола и не повернусь спиной… стреляйте в лицо»

После чего кивнула в сторону повешенной: «Можете и меня так… только сначала взять попробуйте… это вам дорого обойдётся…»

Это было очень смелое заявление – причём исключительно от невежества. Ибо граф достаточно владел боевыми искусствами, чтобы взять десяток таких как она… причём практически одновременно.

Однако лишь покачал головой: «Тебя обольют бензином и сожгут живьём…»

К его крайнему изумлению (хотя нечто подобное вполне можно было предположить), девушка… спокойно подошла к кюбельвагену, взяла канистру с бензином… и обильно полила себя горючей жидкостью.

После чего усмехнулась изумлённой публике: «Ну давайте… кто самый смелый… зажигалкой или спичкой…»

Ничего удивительного в этом не было – ибо самосожжение было не такой уж и редкой формой протеста. В России даже существовала целая религиозная секта самосожженцев – радикальных старообрядцев.

К её немалому удивлению (написанному на её прекрасном личике трёхсотым кеглем), граф будничным тоном осведомился: «Тебя Эсфирь зовут?»

Девушка изумлённо кивнула: «Да… а как вы узнали?»

Фон Шёнинг усмехнулся: «По повадкам…»

Согласно одноимённой книге Ветхого Завета, Эсфирь, чьё имя при рождении было Гадасса, происходила из иудейского народа и была родственницей, а затем и приёмной дочерью Мардохея - еврея, жившего в персидском городе Сузы.

Мардохей был не просто опекуном - он стал для неё духовным наставником. Однажды именно он спас жизнь персидскому царю Артаксерксу, раскрыв заговор против монарха, что вскоре сыграло важную роль в судьбе Эсфири.

Когда царь отверг свою первую жену - царицу Астинь, отказавшуюся подчиниться его воле, начались поиски новой царицы. Среди множества красавиц, собранных со всей державы, выбор Артаксеркса пал на Эсфирь.

Но дело было не только в её внешней красоте. Эсфирь отличалась скромностью, внутренним достоинством и удивительной силой духа. Она была кроткой, но волевой, преданной своей вере и своему народу.

Так судьбы Эсфири, Мардохея и персидского двора переплелись, и скромная девушка из иудейского народа оказалась в самом центре дворцовых интриг, став царицей и сыграв ключевую роль в спасении своего народа.

Возвышение Эсфири, простой иудейки, вызвало зависть и скрытую враждебность при дворе. Особенно сильное раздражение испытал Аман - высокопоставленный вельможа, происходивший из народа амаликитян.

Этот человек отличался надменностью и жестокостью, злоупотреблял своей властью и требовал от всех придворных безоговорочного почтения. Но Мардохей, как человек гордый и верующий, отказывался кланяться ему, чем глубоко оскорбил самолюбие Амана.

Оскорбление показалось Аману неслыханным. Но он решил отомстить не только Мардохею, а нанести удар по всему иудейскому народу. Прикрываясь служением царю, он выдвинул идею, будто евреи якобы опасны для порядка в государстве, и добился от Артаксеркса издания указа, предписывающего уничтожение всех евреев на территории империи.

Когда о страшном приказе стало известно, в Сузах и других городах начались дни скорби и тревоги. Мардохей разодрал на себе одежды, посыпал голову пеплом и облачился во вретище - знак глубокой скорби.

Он отправился к дворцу и передал через слуг известие Эсфири: она, как царица и как дочь своего народа, обязана вмешаться. Но Эсфирь понимала, как опасно появляться перед царём без приглашения: за это могла последовать немедленная казнь. Тем не менее Мардохей настаивал.

Он говорил ей: «Если ты промолчишь сейчас, помощь и избавление придут откуда-то ещё, но ты и дом отца твоего погибнете. И кто знает, не для такого ли времени, как это, ты достигла царского достоинства?».

Эти слова потрясли Эсфирь. Она решилась - после трёхдневного поста, во время которого молилась вместе со своими служанками, она надела царское одеяние и направилась к Артаксерксу, чтобы просить о спасении своего народа.

Мужественная и самоотверженная, Эсфирь, рискуя не только своим положением, но и самой жизнью, решилась на поступок, который по придворному этикету считался смертельно опасным: она вошла к царю Артаксерксу без приглашения.

Однако благосклонность царя, а возможно, и его тайная симпатия к Эсфири, спасли её. Он выслушал её и согласился прийти на пир, который она устроила специально, чтобы раскрыть всю правду.

На этом торжественном пиршестве, наполненном вином и щедрыми угощениями, Эсфирь, собрав всю волю в кулак, наконец обратилась к царю с мольбой: защитить её народ, обречённый на гибель по указу, который был навязан ему коварным Аманом. Артаксеркс был потрясён.

Он понял, что был обманут, и в гневе повелел повесить Амана - именно на той виселице, которую тот приготовил для Мардохея. Но отменить указ, уже вступивший в силу, по персидским законам было невозможно.

Вместо этого был издан новый - он даровал евреям право на самозащиту. И в день, предназначенный для их истребления, иудеи поднялись на борьбу против тех, кто поддался злонамеренным призывам Амана.

Сражение было жестоким: были убиты десятки тысяч врагов (около 70 тысяч человек), среди которых оказались и десять сыновей самого Амана - они понесли наказание вместе с отцом. С тех пор в память об этом событии евреи празднуют Пурим - день, когда беда обернулась спасением.

Граф поманил к себе пальцем лейтенанта СС и приказал: «Вот что, Юрген… отправь-ка ты эту фурию в одиночку в горотдел милиции… только пусть её сначала отмоют и переоденут – а то всё бензином провоняет аж до Клайпеды…»

И с усмешкой добавил: «И пусть накормят вволю – а то она всё здание разнесёт… к известной матери…»

После того, как изумлённую девушку увели (от удивления она не оказала сопротивления), граф спокойно объяснил: «Не надо на пустом месте создавать еврейских мучеников и мучениц… нам с ними и так проблем хватает…»

Когда стемнело и расстрел пришлось прекратить (ибо светомаскировка), к графу подошёл долговязый айзсарг по имени Валдис Лицитис (зам Эглитиса) и задумчиво произнёс:

«Всё, что мы сейчас делаем, и правильно, и праведно, и богоугодно… более того, я чувствую, что в этом… и только в этом Высший Смысл нашей жизни…  всё остальное несущественные мелочи…»

И ещё более задумчиво продолжил: «У меня сложилось впечатление, что и сами евреи знают, что их расстрел – дело и правильное, и праведное, и богоугодное… что и они, и их дети… даже грудные младенцы должны быть расстреляны… и ведут себя соответственно…»

И кивнул на повешенную: «А это аберрации… неизбежные, но очень редкие…»

До 19 июня граф согласился бы с ним чуть более, чем полностью… но после пришествия Абаддона он был уже не так в этом уверен. Ибо, как ни крути, это было жертвоприношение Абаддону – демону войны, массовых убийств и могильников. Да, Абаддон был их союзником в войне с реально инфернальным врагом – Красным Тамерланом и его большевистскими ордами… но лишь пока.

Поэтому фон Шёнинг никак не отреагировал на услышанное. Просто повернулся… и отбыл в направлении (уже бывшего) горотдела милиции. Где приказал открыть одиночку, в которой находилась Эсфирь.

Вымытая, переодетая, накормленная… и ещё более похорошевшая (хотя, казалось бы, дальше хорошеть было уже некуда), она даже не взглянула на графа – и с вызовом в голосе заявила:

«Лучше сразу меня убейте – я вам мстить буду… изо всех сил. Горло перегрызу…»

Однако на графа не бросилась – сообразила, что её шансы в физическом противостоянии с ним чуть менее, чем никакие. Он улыбнулся: «У меня есть идея получше… гораздо лучше…»

Она изумлённо уставилась на него. Он совершенно неожиданно осведомился:

«Иргун… Хагана… ЛЕХИ… тебе о чём-нибудь говорит?». Она удивлённо кивнула:

«Это еврейские подпольные военные организации в Палестине…»

Граф протянул ей визитку и продолжил: «Тебя отправят в Берлин по этому адресу. Человек, чьё имя на визитке…»

Маркус Бергер… он же Марек Гринберг, сын раввина Шломо бен-Баруха.

«… переправит тебя в Палестину, где тебя познакомят с Авраамом Штерном… кстати, он тоже родился в Российской империи…»

Эсфирь продолжала изумлённо смотреть на него.  Он продолжал: «Штерн возглавляет подпольную организацию ЛЕХИ – нашего союзника…»

У девушки аж глаза на лоб полезли от изумления. Граф бесстрастно объяснил:

«Он не отрицает, что немцы - враги евреев; но он считает, что британцы – гораздо более серьёзные враги…»

Что было чистой правдой… в Палестине.

«… поэтому отказался прекратить войну с британскими властями на время войны… и знатно даёт им прикурить…»

С 1940 года члены ЛЕХИ совершили значительное число терактов против британских властей и ограблений банков, первым из которых стал налёт на Англо-Палестинский Банк в Тель-Авиве 16 сентября 1940 года, обеспечивший ЛЕХИ большой суммой денег (около пяти тысяч фунтов стерлингов).

Граф бесстрастно продолжал: «В конце 1940 года он направил своего представителя в Бейрут для установления контактов с Германией. Там он встретился с представителем нашего МИДа. Они даже подготовили совместный меморандум, в преамбуле которого утверждается, что цель руководства рейха — не физическое уничтожение евреев, а их эмиграция из Европы…»

«Это правда???» - изумилась девушка. Фон Шёнинг кивнул: «Фюреру безразлично, как именно подконтрольные Германии территории будут очищены от евреев… главное, чтобы были очищены…»

Что было чистой правдой, на самом деле. Граф уверенно продолжал:

«Я недавно встречался с Авраамом Штерном в Палестине - и мы договорились, что я буду лоббировать… а у меня очень серьёзные возможности…»

Девушка недоверчиво посмотрела на него. Он добыл из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул – и показал ей: «Вы же читаете по-немецки…»

Потрясённая девушка прочитала текст следующего содержания:

«Совершенно секретно. От руководителя и канцлера Германского рейха.

СС-оберфюрер граф фон Шёнинг действует по моему прямому личному приказу в деле чрезвычайной важности для Великогерманского рейха. Он подотчетен только мне – и никому другому.

Все граждане и резиденты рейха и оккупированных территорий – военные и гражданские - без различия должностей и званий должны выполнять его распоряжения, как если бы это были мои приказы.

Адольф Гитлер»

Бессрочный мандат был напечатан на листе гербовой бумаги с государственным золотым германским орлом (партийный смотрел в противоположную сторону) особо крупным шрифтом (Гитлер был близорук, но никогда не носил очки, считая это ниже своего достоинства) и заверен личной печатью фюрера.

Граф предъявил ей удостоверение сотрудника личного штаба рейхсфюрера СС.

И продолжил: «… отправку крепких молодых евреев… и евреек в Палестину…»

Эсфирь усмехнулась: «… чтобы англичанам было кисло – вы наверняка герру Штерну ещё и оружия подкидываете…»

«Не без этого» - улыбнулся граф. И продолжил: «Не все в рейхе в восторге от выбранного варианта окончательного решения еврейского вопроса на подконтрольных Германии территориях… причём среди них есть очень, очень высокопоставленные лица…»

Например, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Граф продолжил: «Вам сделают самые что ни на есть настоящие швейцарские документы, по которым Вы больше не будете еврейкой… и удостоверение… ну, например, Международного Красного Креста. Что позволит Вам свободно ездить по Европе…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «… и стать связной между Авраамом Штерном и этими людьми в Германии. А в качестве очень важного для Вас бонуса…»

Она в очередной раз удивлённо посмотрела на него. Он улыбнулся: «В Германии существует организация, которая с 1933 года занимается тем, что вывозит евреев с подконтрольных рейху территорий в страны, где им ничто не угрожает. На сегодняшний день она спасла более двадцати пяти тысяч жизней…»

«Сколько???» - изумилась она. «Двадцать пять тысяч» - повторил граф.

И продолжил: «С вашим фанатизмом, энергией и отчаянной смелостью Вы им очень подойдёте…».

Она неожиданно тихо спросила: «Я могу узнать, почему Вы…»

Она запнулась. «Расстреливаю евреев?» - улыбнулся он. Она кивнула: «Непохоже, чтобы Вы были зоологическим антисемитом, одержимым юдофобией…»

Он покачал головой: «Таких у нас нет вообще». И объяснил:

«Самое страшное в проекте по окончательному решению еврейского вопроса в том, что у него есть инфраструктура. Это машина… огромная машина, в которой я не более, чем винтик…». Сделал небольшую паузу – и продолжил: «Меня в любой момент можно заменить на другого старшего офицера СС – и евреям лучше не будет… а то и станет хуже…»

«Хуже?» - удивилась она. И мрачно добавила: «Куда уж хуже…»

Граф покачал головой: «Умирать можно по-разному. Я требую – и добиваюсь этого – чтобы взрослые умирали мгновенно от точного выстрела в сердце или в голову… и чтобы детей убивали пулями точно так же. А не насаживали на штыки, не разбивали головы… обо что придётся и не бросали в ямы живыми…»

Глубоко вздохнул – и резюмировал: «Нам всем очень хочется всегда выбирать наибольшее добро… к сожалению, в политике всегда приходится выбирать наименьшее зло. А на войне – наименьший Ад…»

Девушка задумалась, затем кивнула: «Да, пожалуй, Вы правы…». Граф проинформировал её: «Я распоряжусь прямо сейчас… тебя извлекут отсюда и отправят в Берлин. А то ты точно что-нибудь наворотишь – а мне расхлёбывай»

Кивнул – и произнёс по-русски (он был уверен, что она знает и этот язык):

«Честь имею». Повернулся и быстрым шагом покинул бывший горотдел.

Правильно и праведно

23 июня 1941 года

Гробиня, оккупированная вермахтом территория Латвии

Распорядившись насчёт Эсфирь (Эсфурии, как он её про себя окрестил), граф фон Шёнинг отправился в своё очень временное пристанище, в котором его ожидали Лайма и Рута Мартинсоне.

Лайма встретила его как хозяйка дома (женщина умудряется стать такой через пять минут после того, как пересекает порог любого дома) и неожиданно спокойно – как будто знала его уже лет сто – сообщила:

«Я рыбу приготовила… точнее, голубцы из рыбы – это национальное латышское блюдо… салат и всё такое…». И грустно добавила: «Дом продуктами просто забит – жаль, что обитателям они больше не понадобятся…»

Ибо они стараниями графа сотоварищи навечно упокоились на дне котлована.

После чего проинформировала: «Рута спит без задних ног… от обилия впечатлений…»

Когда с едой было покончено, Лайма глубоко вздохнула – и честно призналась:

«Странное ощущение… как будто я украла жизнь, которая мне не принадлежит…»

«У Руты такое же ощущение?» - осведомился граф.

Она кивнула – а он задал экзистенциальный вопрос: «Ты… вы пришли к котловану не только… и не столько чтобы избежать мучений…»

Которые представить себе даже у него не хватит воображения. Она покачала головой: «Я… мы обе очень хотели умереть… и сейчас очень хотим…»

И спокойно-уверенно продолжила:

«Я чувствую… знаю, что… я понимаю, что это звучит ужасно просто… но все евреи… и мы тоже… должны быть расстреляны. Это будет и правильно, и праведно и богоугодно…»

Вздохнула – и продолжила: «… и потому я не держу зла ни на кого из вас… ни на немцев, ни на наших. Вы делаете Божью работу… которая и правильна, и праведна…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «Я очень хочу, чтобы ты нас расстрелял прямо сейчас… точнее…»

Она запнулась, помолчала, собралась с силами и продолжила: «… я хочу, чтобы ты отвёл нас к котловану, заставил раздеться догола, поставил рядом на край ямы… и обезглавил саблей… говорят, у вас есть такие…»

Такая сабля в СС действительно была - SS-Ehrendegen (официально Ehrendegen Reichsführer-SS); прямой парадный меч из золингенской стали, который носили с униформой СС с 1935 года. Меч был разработан Карлом Дибичем, личным референтом Генриха Гиммлера по всему искусству и дизайну в СС.

Формально церемониальный, в умелых руках (а руки графа были умелыми весьма) меч СС был грозным оружием – а уж одним ударом отсечь голову даже взрослой женщине (не говоря уже о 15-летней девушке) мог очень даже.

Графу такое желание не понравилось категорически… к счастью, он уже примерно понимал, откуда растут ноги… и что это за ноги. И потому осведомился:

«Ты родилась девятого апреля 1903 года?». Она изумлённо кивнула: «Да… ты что, ясновидящий?». И недовольно добавила: «Мне обычно лет на пять меньше дают… моего хронологического возраста…»

Он её вопрос проигнорировал – и задал следующий: «Рута 1926 года рождения?».

Лайма кивнула.

«Она родилась первого февраля?» - осведомился граф.

Женщина чуть со стула не упала от изумления: «Да… именно в этот день… а что, собственно, происходит?»

До неё, похоже, дошло, что дело намного серьёзнее… что они с дочкой вляпались во что-то грандиозное… несопоставимо большего масштаба чем расстрел евреев её родного города.

Граф удовлетворённо кивнул – ибо иных ответов и не ожидал – и отдал боевой приказ: «Иди дочку буди. Будете делать всё, что я скажу – сразу, покорно и не задавая вопросов…»

Лайма с удивлением посмотрела на него. Он спокойно объяснил:

«Ты же сама сказала, что всё, что я делаю – правильно и праведно…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «… и ещё потому, что есть вещи гораздо страшнее, чем даже самая жуткая смерть…»