Дело авиаторов. Брайтенбах

Колокольцев был почти прав – ни в абвер, ни в Аусланд-СД советской разведке не удалось внедрить своего агента. Удалось в гестапо… собственно, даже не внедрить – Вилли Леман сам вышел на контакт и предложил свои услуги.

За деньги… за большие деньги. Которые ему были нужны сразу по нескольким причинам. Во-первых, он был серьёзно болен диабетом – лечение требовало немалых денег.

Во-вторых, помимо семьи и двоих детей, ему нужно было содержать ещё и весьма требовательную любовницу. В-третьих, он был игроманом, просаживая немалые средства на скачках.

Вилли Леман родился 15 марта 1884 года в Лейпциге. Он довольно рано решил проявить самостоятельность, в 17 лет ушел из гимназии и начал работать, освоив профессию столяра.

После чего завербовался в военный флот. Военная служба пришлась по вкусу мальчику из хорошей семьи, а начальство отметило его усердие и исполнительность многочисленными наградами и поощрениями.

Леман прослужил на флоте более 10 лет, пройдя путь от юнги до унтер-офицера. В 1911 году демобилизовался и приехал в Берлин, где вскоре встретил старого друга Эрнста Кура, который к тому времени работал в полиции германской столицы. По его протекции Леман был принят на работу в уголовную полицию.

Через два года перешёл в политическую полицию – в отдел борьбы со шпионажем (контрразведку), которую впоследствии и возглавил. После того, как в мае 1918 года в Берлине было открыто Полномочное представительство (посольство) РСФСР, за его сотрудниками стало вестись наблюдение контрразведывательным отделением Лемана. После ноябрьской революции, Вилли Леман стал председателем общего собрания чиновников полиции Берлина.

В 1920 году власти Веймарской республики воссоздали тайную политическую полицию, в которую вернулись Леман и Кур. Леман должен был пройти переаттестацию для дальнейшего повышения по службе, однако из-за приступа диабета экзамен был отложен.

Вскоре его назначили исполняющим обязанности начальника канцелярии отделения, которое занималось слежкой за иностранными дипломатическими представительствами.

В 1927 году на должность начальника был назначен опытный разведчик, и шансы Лемана на дальнейшее продвижение по службе сильно упали. Он выбрал для работы место в картотеке отделения, в которой сосредоточивались все сведения на сотрудников иностранных посольств.

«Дядюшка Вилли», как называли его молодые сотрудники, ведал и перепиской отделения, что позволяло Леману быть весьма информированным чиновником… у которого к тому времени были уже не просто серьёзные финансовые проблемы.

А самый натуральный финансовый кризис, справиться с которым он решил (как и многие) преступным путём. Весьма рискованным, надо отметить – за выбранный им вариант можно было и на гильотине оказаться.

Однако ситуация с деньгами явно была уже катастрофическая; кроме того, Вилли, как бы это помягче сказать, креативностью не отличался (обычное дело для чиновников Второго рейха и Веймарской республики).

Поэтому он решил, грубо говоря, продать родину, предложив свои услуги тем, против кого работал. Советской разведке – Иностранному отделу ОГПУ. Вступив в преступный сговор…  правильно, со своим закадычным приятелем Эрнстом Куром. У которого и с деньгами, и с фантазией было точно не лучше, чем у Вилли.

Сказано-сделано. В марте 1929 года по его предложению Кур (к тому времени уже уволенный из полиции – что характерно, за растрату) отправился в советское полпредство.  

После беседы с ним сотрудников ИНО ОГПУ в советской разведке пришли к выводу, что Кура целесообразно завербовать на материальной основе. Ибо с идейностью у него было чуть меньше, чем никак.

Агента А-70 (такой код был присвоен Куру) планировалось использовать для сбора сведений о лицах, интересующих советскую разведку, за что ему полагалось ежемесячное вознаграждение в зависимости от качества предоставленной информации.

Однако для выполнения задания СССР Кур должен был обращаться к Леману, которого такое положение дел не очень устраивало. К тому же Кур неразумно тратил деньги, полученные от советской разведки, спуская их на шумных вечеринках в берлинских ресторанах.

Опасаясь, что это привлечёт внимание берлинской полиции, а затем выведет и на него самого, Леман решил установить прямой контакт с советской резидентурой. Первым представителем советской разведки, который встретился с Леманом, был служащий консульского отдела (и сотрудник ИНО ОГПУ) Павел Корнель.

В ходе первой встречи в кафе Леман рассказал о своих возможностях, и пояснил, что его интересуют деньги. Леману, чья информированность сомнений не вызывала, по его запросу была предложена сумма в пределах месячного жалованья берлинского полицейского чиновника среднего ранга. Он согласился.

Ко времени начала сотрудничества с советской разведкой Леману исполнилось 45 лет, он обладал ничем не примечательной внешностью, жил в небольшой двухкомнатной квартире в центре Берлина вдвоём с женой Маргарет, детей в семье не было. По-русски Леман не говорил.

Начальством и сослуживцами Леман характеризовался как человек солидный, без выдающихся талантов, но со рвением, крепкий профессионал, педантичный, аккуратный и добросовестный, не мздоимец и не кутила, но ценящий достаток и знающий цену деньгам. После вербовки Леману был присвоен оперативный номер А-201.

С 1930 года в обязанности Лемана в тайной полиции Берлина вошла разработка персонала Полпредства СССР и борьба с советской экономической разведкой в стране. Что было в чистом виде симуляцией бурной деятельности (сибурдизмом), ибо в то время СССР и Германия настолько тесно сотрудничали в области промышленности, экономики и обороны, что никакой необходимости в экономической разведке… просто не было.

Кроме того, Веймарская республика была на тот момент самой свободной (точнее, самой разгильдяйской в плане секретности) страной Европы, поэтому практически всё, что было реально нужно советскому руководству, оно получало из открытых источников.

В результате сформировался стандартный показушный симбиоз: Леман делал вид, что его сведения являются исключительно ценными… а его заказчики из ИНО ОГПУ делали вид, что ему верили – и убеждали в этом начальство. Ибо и ему, и им нужно было как-то оправдать средства на их содержание.

Какая информация из проданной им советской разведке, соответствовала реальности, а какая была его фантазиями – тайна, покрытая мраком. Мало кому за пределами разведсообщества известно, что главная проблема разведчика (любого) – лютое враньё его источников. А любой разведки – лютое враньё её кадровых разведчиков…

Для повышения конспирации в работе с «особо важным агентом», советская разведка в начале 1931 года привлекает опытного разведчика-нелегала Карла Силли. Учитывая ненадёжность Эрнста Кура, в особенности его склонность к выпивке и пьяной болтовне, его отстранили от работы, а позднее перевели в Швейцарию, где он на средства советской разведки содержал магазинчик, служивший для связи разведчиков.

После создания гестапо в апреле 1933 года, отдел Лемана стал частью новоиспечённой тайной государственной полиции. В декабре 1933 года Леман был передан на связь разведчику с опытом работы в США и Франции Василию Зарубину, который специально для этого из Парижа прибыл в Германию в качестве представителя одной из американских кинокомпаний. Именно Зарубин дал Леману новый оперативный псевдоним Брайтенбах.

В мае 1934 года с одобрения кураторов, Леман вступил в НСДАП и в СС; а летом того же года принял участие (правда, «на подхвате») в «Ночи длинных ножей».

В 1936 году Леман был переведён в отдел гестапо, занимавшийся вопросами контрразведывательного обеспечения оборонной промышленности и военного строительства… и вот тут-то он развернулся по полной программе, пользуясь полным невежеством кураторов в том, как на самом деле работал Фюрерштаат.

Леман умело создал у своих заказчиков иллюзию, что он имеет доступ к совершенно секретной информации. На самом деле он был, по сути, всего лишь охранником-кадровиком, которых к этой информации и близко не подпускали.

Поэтому ему пришлось сочинять …, и он оказался таким сказочником, что мог бы заработать куда как больше на шпионских романах, чем на шпионаже… к тому же совершенно легально.

Леман передавал в Москву данные о строительстве подводных лодок, о бронеавтомобилях, сведения о выпуске новых противогазов и производстве синтетического бензина, о структуре германских спецслужб, их кадровом составе, методах работы… и всё это было липой, ибо добыть такую информацию, не засветившись, было нереально (отдел внутренней безопасности работал зер гут).

Всё это время Леман продолжал информировать советскую резидентуру о контрразведывательной деятельности гестапо, что позволило бы советским разведчикам избегать провалов… если бы разведчики существовали и, если бы кураторы НКВД могли передать своим агентам эту информацию.

На самом же деле, в Германии у советской разведки не было никого, кроме группы Харнака, которой передать столь объёмную информацию, как методы работы гестапо было невозможно просто технически.

В Москве очень хотели, чтобы Леман добыл сведения о внедрении агентуры гестапо в коммунистическое подполье и в русские белоэмигрантские круги… только вот эта информация была защищена настолько надёжно, что до неё ему было не добраться никак (принцип need-to-know соблюдался неукоснительно).

Тем не менее, ему удалось настолько «запудрить мозги» своим заказчикам, что его считали исключительно важным агентом. Это вынуждало НКВД постоянно усиливать меры его конспирации и безопасности по связи с ним.

Для него и жены были приготовлены паспорта на чужое имя, разработана подробная схема выезда из Германии в случае провала. После ухудшения состояния здоровья Лемана Зарубину было поручено передать тому крупную сумму денег на лечение у лучших профессоров Германии в клинике Шарите.

Увлечение Лемана бегами позволило создать убедительную легенду выигрыша солидной суммы денег, достаточной для лечения, что позволило предотвратить дальнейшее развитие болезни почек и диабета.

Однако в 1936 году Леман всё же был вызван на допрос в гестапо, где интересовались его связями в советском торговом представительстве. К счастью, оказалось, что речь шла об однофамильце, другом Вильгельме Лемане, которого любовница на почве ревности оклеветала как советского шпиона.

После её ареста и допроса подозрения с настоящего советского агента были сняты. На новый 1937 год в числе четырёх лучших работников гестапо Вилли Леман получил портрет Адольфа Гитлера с автографом в серебряной рамке (ордена в Германии тогда по условиям Версальского договора не существовали).

В 1936 году Лемана назначили начальником отдела контрразведки на военно-промышленных предприятиях Германии. Вместе с группами офицеров он стал регулярно посещать секретные военные заводы.

Вскоре в советскую резидентуру были переданы сведения о закладке на верфях более 70 подводных лодок (липа – лодки собирали из секций), о постановке на конвейер цельнометаллических истребителей, и о строительстве нового завода по производству боевых нервнопаралитических отравляющих веществ.

Всё это было чудовищной липой – особенно последнее. Ибо отравленный ядовитыми газами во время Великой войны, Гитлер категорически запретил производство и применение оных, справедливо опасаясь лютой ответки.

Особую ценность для Москвы представляла копия совершенно секретного доклада «Об организации национальной обороны Германии» … вы можете себе представить, что к документу для высшего руководства рейха допустили кадровика-охранника???

Леманом были переданы описания новых типов самоходных артиллерийских орудий (в реальности был только один), бронетехники, огнемётных танков (не было), миномётов, дальнобойных орудий, а также бронебойных пуль, специальных гранат и твердотопливных ракет для газовых атак.

Леман первым предупредил Москву о начале работ по созданию жидкостных ракет дальнего действия под руководством фон Брауна, сообщил о точном расположении пяти секретных полигонов, где испытывалось новое оружие… и это было тоже липой – о Пенемюнде союзники узнали только в 1943 году.

Несмотря на всю (якобы) важность информации, передаваемой Леманом, позволявшей советскому руководству адекватно оценивать боевую мощь вермахта, в 1937 году сотрудничество Зарубина с агентом осложнилось.

Попавший в Германии под пристальное наблюдение Зарубин вынужден был ограничить контакты с Леманом, а вскоре по приказу из Москвы выехал в США, откуда привёз в Берлин для связи с Брайтенбахом помощницу, молодую американскую журналистку антифашистских взглядов Люси Джейн Букер.

Её умение пользоваться самой современной на тот момент фотографической техникой помогло Леману в изготовлении фотокопий секретных документов.

В этот период Леман смог раздобыть оригиналы нескольких незашифрованных сообщений гестапо и их же зашифрованный текст, что дало возможность Москве, сопоставив документы, получить дешифровальный ключ гестапо.

Леман передал в Москву ключ к шифрам гестапо, используемым в телеграфных («Ферншпрух») и радиосообщениях («Функшпрух») для связи со своими территориальными и закордонными сотрудниками.

Толку от этого было ровно ноль, ибо это была уже безнадёжно устаревшая информация. Гестапо ещё за несколько лет до того перешло на использование шифровальной машины Энигма, код которой вскрыть в СССР так и не смогли.

В 1937 году в СССР начались масштабные репрессии, в ходе которых две трети сотрудников внешней разведки были уничтожены. Справедливости ради, надо отметить, что многие были расстреляны совершенно по делу, ибо вагонами гнали в Центр информацию, сочинённую совместно с агентами (такими как Леман).

Зарубин был вызван в Москву, и, хотя ему удалось избежать репрессий, в Берлин он больше не вернулся. Связь с Леманом продолжал поддерживать срочно переведённый весной 1937 года в Берлин из Парижа сотрудник советской разведки Александр Агаянц.

В это время Леман направил в Москву подробные сведения о структуре и кадровом составе IV управления РСХА (гестапо), деятельности гестапо и абвера (военной разведки), планах и намерениях Гитлера в отношении соседних стран.

И это было чудовищной липой, ибо кадровика-охранника к такой информации никто никогда не подпустил бы. Чтобы её получить, нужно было бы завербовать одновременно Генриха Мюллера и Ханса Остера… и пол-Генштаба вермахта.  

В декабре 1938 года состоялась последняя встреча Агаянца с Леманом, вскоре после неё советский разведчик был госпитализирован в Берлине и скончался во время операции (или был убит).

В начале 1939 года из-за ухудшения отношений Германии с США вернулась на родину Люси Букер. В самой последней шифровке перед её отъездом за океан Леман информировал Москву об усиленной подготовке Германией нападения на Польшу, что было доложено в Москве наркому Берии, курирующему внешнюю разведку, 19 апреля 1939 года, за 5 месяцев до советско-германского пакта о ненападении. Толку опять было ровно ноль – ибо в это время уже шли переговоры о заключении пакта - и Гитлер прямо об сообщал Сталину о плане Вайсс.

Перед предстоящей военной кампанией Германия проводила зачистку от иностранных шпионов (в первую очередь, советских, ибо новоиспечённому союзнику не доверяла от слова совсем). Опасаясь ареста, вынужден был покинуть Берлин и (тогда) нелегал Коротков, после чего Брайтенбах остался без связи.

Что стало для Лемана катастрофой – ибо доход от унаследованной женой гостиницы он… правильно, просаживал на ипподроме. Поэтому в июне 1940 года Леман решился на беспрецедентный и чрезвычайно опасный шаг.

Он опустил в почтовый ящик советского полпредства письмо, адресованное военному атташе или его заместителю. В письме Леман предлагал немедленно восстановить с ним оперативную связь.

Письмо было передано полпредством в Москву, где с ним ознакомился заместитель начальника 5-го отдела (закордонная разведка) НКВД Павел Судоплатов, а подтвердил личность автора чудом уцелевший после репрессий в центральном аппарате Василий Зарубин.

Однако связь была установлена только в сентябре, когда с Леманом встретился вновь направленный в Берлин под видом электротехника советского выставочного павильона вернувшийся в Германию уже с диппаспортом всё тот же Александр Коротков.

Леман настолько умело запудрил мозги кураторам, что ему даже перестали давать конкретные задания - брали всё, что он приносил…  точнее, фабриковал (вопреки распространённым заблуждениям, работающие за деньги агенты обычно так и делают – ибо им плевать на пользу заказчикам от их работы). Проблема в том, что идейных всегда и везде исчезающе мало…

Среди материалов, раздобытых Леманом после восстановления связи, было большое число документов, свидетельствовавших о том, что Германия начала подготовку к войне против СССР.

Брайтенбах передал в Москву информацию о позиционных районах строительства укреплений вдоль границы с СССР, о действиях подразделений абвера на советском направлении, сведения о контингенте и деятельности школ по подготовке разведчиков для заброса в СССР. И опять дичайшая липа – это была чисто военная информация, к которой гестапо на пушечный выстрел не подпускали (военные дела – не дело тайной полиции).

5 апреля 1941 года Брайтенбах сообщил о намеченном вторжении войск Германии в Югославию. Толку от этого тоже было ноль, ибо вторжение началось уже на следующий день и потому подготовиться к нему не было никакой возможности.

Новым связным агента Брайтенбаха в этот период стал молодой сотрудник Иностранного отдела НКВД Борис Николаевич Журавлёв, незадолго до этого окончивший Школу особого назначения НКВД.

Местом встречи обычно была пивная. Секретные документы Леман зашивал в подкладку шляпы, приходил в пивную, где связник ожидал его в похожей шляпе, после чего происходил обмен шляпами. Получив от Лемана материалы, Журавлёв фотографировал их и возвращал до выхода Лемана на службу на следующий день.

Последняя встреча связника Журавлёва с Леманом состоялась вечером 19 июня 1941 года в пивной возле берлинской радиобашни. После начала войны связь советских спецслужб с Леманом была потеряна окончательно.

Помимо Лемана у советской разведки перед войной было ещё несколько менее значимых агентов в Берлине, толку от которых было ещё меньше. В ходе войны связь ни с кем из них не была восстановлена, и Центр не располагал информацией, что с ними вообще произошло.

Мощные рации, которые последний оперативник резидентуры Александр Коротков оставил берлинским агентам, не позволяли им связаться непосредственно с Москвой, а были рассчитаны на промежуточную станцию в Минске. Однако белорусская столица была оккупирована германскими войсками уже 28 июня 1941 года - через шесть дней после начала Операции Барбаросса.

По словам вдовы Лемана Маргарет, однажды декабрьским утром 1942 года Вилли, как обычно, ушёл на работу и домой больше не вернулся. Никаких объяснений исчезновению на службе мужа тогда ей получить не удалось.

В январе 1943 года в служебном вестнике гестапо было опубликовано извещение: «Криминалькомиссар Вилли Леман в декабре 1942 года отдал свою жизнь за фюрера и рейх».

Исходя из известной фразе о ценности пудинга, можно сделать вывод, что толку от деятельности Лемана был чуть менее, чем никакого. Ибо полученная от него информация не позволила даже смягчить (не говоря уже о том, чтобы предотвратить) чудовищной силы удар 22 июня 1941 года, который вызвал самую грандиозную военную катастрофу в истории человечества.

Переданная им информация не оказала никакого влияния на развитие военной техники в СССР. И потому, что военное сотрудничество между СССР и Германией продолжалось до 22 июня 1941 года (СССР закупал в Германии и самолёты, и боевые корабли, и подводные лодки, включая знаменитую «семёрку»), и потому, что хватало трофеев (в той же Испании, например).

Но, в первую очередь, потому что едва ли не подавляющая часть этой информации была высосанной из пальца чистой воды липой…

Дело авиаторов. Прикладная экономика

02 апреля 1941 года

Берлин, Великогерманский рейх

Вернувшись домой, Колокольцев немного подумал… и решил действовать через Арвида Харнака. И потому, что тот (несомненно) был руководителем группы – Харро был лишь добытчиком военной информации… и потому, что с экономистом было гораздо легче найти общий язык инкогнито.

Колокольцев снял телефонную трубку и набрал прямой номер Харнака в рейхсминистерстве экономики, любезно предоставленный ему Фрицем Рангом.

Когда Харнак ответил, Колокольцев, вежливо поздоровавшись (никакого Хайль Гитлер, Боже упаси) сразу перешёл к делу:

«Я финансовый партнёр Stiftung Nordhav… Вам знакома эта организация?»

«Да, конечно» - подобострастно ответил экономист. Что было неудивительно, ибо в его кругах Stiftung Nordhav и была известна, и имела вполне определённую репутацию.

Фонд «Нордхав» был создан два года назад Рейнхардом Гейдрихом с целью приобретения и управления недвижимостью для СС. Создан по приказу Гиммлера, поэтому совершенно неудивительно, что стратегическим финансовым партнёром стала фирма, которой рейхсфюрер владел на паях с Колокольцевым.

Название «Нордхав» происходит от древнегерманского названия Северного моря. Stiftung Nordhav была создана для приобретения недвижимости для использования в качестве гостиниц, баз отдыха и развлечений для сотрудников РСХА и членов СС (в РСХА служили и гражданские).

Кроме Гейдриха, в состав Совета Директоров фонда входили Карл Вильгельм Альберт (начальник СС и полиции в Лодзи), Герберт Мельхорн (один из администраторов фабрики смерти в Хелмно), Вернер Бест (именно он выбирал командиров эйнзацгрупп), Курт Помме (чем он занимался, Колокольцев понятия не имел) и Вальтер Шелленберг (начальник внешней разведки СС).

Колокольцев продолжил: «Нам нужна Ваша срочная профессиональная консультация… дело весьма деликатное, поэтому предлагаю прямо сейчас встретиться на природе… благо погода чудная просто…»

В Берлине было необычно тепло (15 градусов Цельсия), светило яркое солнце, было почти безветренно… идеальная погода для прогулки в парке Тиргартен.

Колокольцев подробно объяснил, где и когда именно они встречаются и ответил на незаданный вопрос Харнака. «Я сам подойду к Вам – я знаю Вас в лицо…»

Повесил трубку, аккуратно наложил изменивший его до неузнаваемости грим (лучше перебдеть, чем недобдеть) – и отправился на рандеву с агентом НКВД.

Экономист (вид у него был весьма встревоженный) появился на месте встречи минута в минуту. И то, и другое было неудивительно – ибо он имел дело с (так или иначе) человеком Гейдриха.  

Колокольцев снова вежливо поздоровался (однако не представился) и сразу сбросил пятитонную бомбу:

«В 1932 году во время поездки по СССР в качестве председателя ARPLAN, Вы были завербованы сотрудниками Иностранного отдела тогда ещё ОГПУ… ныне это Наркомат госбезопасности СССР. После чего превратили ARPLAN в разведывательную сеть Кремля в Германии…»

Харнак не был кадровым разведчиком; профессиональной подготовки у него не было от слова совсем; сработал эффект неожиданности… поэтому он остановился как вкопанный, изменился в лице и потерял дар речи.

Если бы у Колокольцева и были сомнения в том, что его визави был резидентом внешней разведки СССР (хотя их не было), они сразу исчезли бы.

Он спокойно, размеренно и бесстрастно продолжил: «У меня нет ни малейшего желания сдавать Вас моему партнёру и близкому знакомому Гейдриху…»

Что было чистой правдой. Колокольцев продолжил:

«Если бы я этого хотел, то Вы и ваши подельники уже сидели бы в подземной тюрьме гестапо и наперебой давали показания следователям…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил:

«Это только в фантазиях Ваших заказчиков из НКГБ герои-разведчики выдерживают любые пытки, не произнося ни слова. В реальности в руках профессионалов – а в гестапо работают профи высшей пробы – все без исключения начинают петь в считанные минуты. Причём вообще без каких-либо болевых воздействий…»

Ибо и овладели, и творчески развили методику великого Степана Шешковского – начальника российской политической полиции (Тайной Канцелярии), который ещё в XVIII веке (!!!) разработал и применил методики допроса, начисто исключавшие болевые воздействия (пытки, проще говоря).

На его допросах пели все – что побудило императрицу Екатерину Великую де-факто отменить пытки в России (де-юре их отменил её внук Александр I).

«Что Вы хотите?» - перепугано пролепетал Харнак. Колокольцев медленно, не торопясь, направился вглубь парка. Экономист покорно поплёлся рядом с ним.

«У меня нет докторской степени» - бесстрастно проинформировал Харнака Колокольцев, «но есть экономическое образование…»

Полученное в учебке ИНО ОГПУ, что Харнаку и в голову не могло прийти.

«… кроме того, с 1929 года я бессменно руковожу настолько крупной фирмой, что просто вынужден быть в курсе экономической ситуации в Германии…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил:

«Адольф Гитлер ведёт Германию к экономической катастрофе. Он построил нежизнеспособную экономическую систему, которую не спасёт даже ограбление оккупированных территорий… разве что отложит неизбежное… ненадолго»

Что было чистой правдой – и едва ли не главной мотивацией полковника Остера и его соратников по Сопротивлению в Германии. Харнак неожиданно кивнул и ещё более неожиданно спокойно произнёс:

«Я в курсе. Я читал соответствующий доклад экспертов нашего министерства. И видел весьма убедительные расчёты, что доходы от грабежа не покроют расходы на колонизацию так называемого жизненного пространства…»

Что тоже было чистой правдой. Колокольцев удовлетворённо вздохнул – ибо лёд был сломан – и продолжил: «Поэтому мы категорически не заинтересованы в успехе блицкрига на Восточном фронте, который вот-вот откроется…»

Экономист снова кивнул: «Ибо тогда режим уже точно не свалить – и Гитлер убьёт экономику Германии, а с ней и страну. А если война затянется…»

«… то появится шанс покончить с режимом» - закончил за него Колокольцев.

На самом деле, реальность была прямо обратной… но знать это Харнаку не полагалось категорически. Экономист чисто деловым тоном спросил: «Чем я могу Вам помочь?». Колокольцев спокойно и уверенно ответил:

«Передайте в Центр, что группа руководителей ВВС РККА предложила рейхсмаршалу Герингу в обмен на пока неизвестную мне плату оказать содействие блицкригу, нейтрализовав советскую военную авиацию. Геринг пока думает…»

Харнак уставился на него: «Откуда у Вас такая информация?». Колокольцев спокойно ответил: «Я давно и лично знаком с Герингом по вопросам экономики». Ибо Геринг был председателем «Госплана Третьего рейха». И продолжил: «Сошлитесь на Харро – теоретически он может об этом узнать… а я постараюсь ему помочь…». Экономист кивнул: «Сделаю».

Колокольцев осведомился: «Когда информация уйдёт в Центр?». Харнак пожал плечами: «Дней через пять». Его визави удовлетворённо кивнул – и строго предупредил: «Этого разговора никогда не было». Повернулся и быстрым шагом направился к выходу из парка.

Дело авиаторов. Компромисс

02 апреля 1941 года

Берлин, Великогерманский рейх

Дверь его роскошной виллы в Ванзее ему открыла домоправительница Эльза (её супруг, дворецкий Гюнтер отправился за продуктами на склад ЕМК Гмбх). Предсказуемо проинформировала: «Ирма вернулась…»

Раскрыв очередное безнадёжное дело об убийстве… на этот раз за девятнадцать часов, о чём немедленно и гордо проинформировала мужа по телефону.

И неожиданно добавила: «У тебя гости… из Варшавы… вроде… они в гостиной»

Это явно был подарок от его приятеля и партнёра Энке – СС-штурмбанфюрера и начальника спецотдела варшавского гестапо.  

Колокольцев уже начисто разучился чему-либо удивляться… поэтому варшавские гости его лишь позабавили. Ибо на диване с безучастным видом сидел типичный старший офицер Войска Польского лет пятидесяти на вид… этакий маршал Пилсудский, только в гражданском и явно далеко не в столь высоком звании.

Разумеется, в наручниках. С обеих сторон от него с видом крайнего некомфорта (было совершенно очевидно, что в такой роскошной обстановке они впервые), восседали два здоровенных лба, принадлежность которых к тайной политической полиции рейха была видна за километр.

«Это Тадеуш Войцеховский» - проинформировала его бесшумно (она это умела) появившаяся за его спиной Ирма. И прокомментировала: «Хорст отзвонился – это тот, который тебя интересовал…»

Колокольцев удовлетворённо кивнул, отметил, что фамилия подарка просто идеально подходит офицеру (она переводится как дающий силу войску) и отдал боевой приказ гестаповцам:

«Снимите браслеты – и свободны». Лбы повиновались и – с явным облегчением – покинули аристократически-роскошную виллу Колокольцева.

Он заботливо осведомился у польского гостя: «Вас хоть покормили?»

Ответила неожиданно Ирма: «Хорст меня предупредил заранее… о прибытии. Эльза расстаралась – приготовила лучшие польские блюда…»

Домоправительница знала, что её хозяин вырос в Белостоке и потому быстро освоила ещё и польскую кухню.

«… красный борщ, голубцы, яблочный пирог… но эти… бюрократы заявили, что на службе не положено…»

Лицо пана Войцеховского выражало крайнюю степень изумления. Ибо и Колокольцев, и его супруга говорили… на почти идеальном польском. Колокольцев так и на вообще идеальном, который сделал бы честь и маршалу.

Объяснила Ирма: «Роланд родился и вырос в Белостоке… и вообще полиглот. В разной степени владеет пятнадцатью языками…»

Улыбнулась – и добавила: «Такому мужу нужно соответствовать… поэтому я выучила пять. Польский, русский – в то время Белосток был в Российской империи – английский, французский, латынь… немного»

«Я владею ещё немецким и испанским» - с гордостью ответил поляк. И улыбнулся: «Впрочем, немецкий для вас родной»

«Испанским?». Колокольцев был приятно удивлён. Пан Войцеховский объяснил:

«Я подполковник Войска Польского. Служил во Втором отделе Главного штаба»

Аналога абвера в Речи Посполитой.

«… в офензиве, если быть более точным…». В разведывательном управлении.

И продолжил: «Вскоре после начала Гражданской войны в Испании меня направили в батальон имени Домбровского… потом он вырос до XIII интернациональной бригады…»

«Ибо Ваше начальство решило, что эта публика по возвращении домой способна создать проблемы… серьёзные проблемы?» - усмехнулся Колокольцев.

Подполковник пожал плечами: «Там комуняка каждый второй…  если не каждый первый…». Это было не совсем так, но определённая сермяжная правда в этом всё же была – ибо польская бригада, как и большинство остальных интербригад, была организована Коминтерном.

Всего на стороне республиканцев около пяти тысяч граждан довоенной Польши – несмотря на строгий законодательный запрет. В соответствии с законом о гражданстве 1920 года, который запрещал гражданам Польской Республики службу в иностранных армиях без позволения польских властей, добровольцы автоматически утрачивали польское гражданство в момент вступления в Бригаду.

11 декабря 1936 года в «Мониторе Польском» было опубликовано официальное предупреждение польских властей, грозящее лишением польского гражданства всем, принимающим участие в войне в Испании. Распоряжение министра внутренних дел Польши от 26 февраля 1938 года распространило действие этого правила на всех польских граждан, воюющих в Испании.

Однако было уже поздно. Уже 19 июля 1936 года (через два дня после начала Гражданской войны) группа поляков — политических эмигрантов, живущих в Испании, а также участников международной рабочей спартакиады в Барселоне (и такое бывало), вступила в республиканскую милицию и вместе с центурией (ротой) имени Эрнста Тельмана отправилась на арагонский фронт.

28 августа девять польских шахтёров из Франции приняли участие в обороне баскского города Ирун. Когда его защитники были вынуждены отступить из-за численного перевеса со стороны националистов и нехватки боеприпасов, поляки перешли французскую границу. Впоследствии они вернулись в Испанию.

8 сентября 1936 года, в Барселоне группа поляков, прибывшая из Парижа, создала пулемётный взвод (36 бойцов) имени генерала Ярослава Домбровского (повстанческого генерала – активного участника Парижской коммуны)

С 11 сентября это подразделение на фронте; участвовала в контратаке на Пелаустан и отметилась в обороне Оссовских холмов. 6 октября 1936 колонна была вынуждена отступить в направлении Мадрида, а затем была окружена частями франкистов. Часть отряда, которой удалось выйти из окружения, в дальнейшем принимала участие в обороне Мадрида.

Некоторое число поляков воевали с самого начала войны в составе анархистской милиции CNT-FAI. Некоторые из них принимали участие в подавлении профашистского бунта гарнизона Барселоны.

Когда 22 октября 1936 года правительство Испанской Республики приняло решение о создании Интернациональных Бригад, в Испании находилась уже приблизительно сотня поляков, готовых воевать с франкистами.

Большинство из них были рабочими и эмигрантами, живущими во Франции, Бельгии и Палестине. Среди них были также и представители радикальной левацкой интеллигенции.

Созданный 24 октября 1936 года батальон имени Домбровского был одним из первых международных подразделений. Вскоре он вошёл в состав XI Интербригады, сразу же отправленной на оборону Мадрида. Во время этих боёв батальон понёс большие потери и был отведён на переформирование.

29 ноября 1936 года батальон был включён в состав XIII бригады под командованием венгерского еврея Мате Залки («генерала Лукача»). Активного участника Гражданской войны в России. Отметился (кто бы сомневался) чудовищной жестокостью при подавлении крестьянских восстаний в Украине.

28 декабря батальон был переведён под Гвадалахару, с заданием занять важный узел дорог Мадрид—Сарагоса и Мадрид—Сигуэнса, с целью отсечения войск франкистов, воюющих под Мадридом, от баз снабжения.

7 февраля 1937 года батальон был передислоцирован в Арганду, где занял позиции в районе моста на реке Харама — центральный объект атак франкистов в их попытке наступать на Мадрид с юга. Несмотря на значительные потери, все атаки противника были отбиты.

С 10 марта батальон воевал под Гвадалахарой против итальянского экспедиционного корпуса и 18 марта, совместно с другими подразделениями, взял город Бриуэгу.

В апреле 1937 снова воевал на Яраме в районе Мората-де-Тахуния и в Каса-дель-Кампо. Затем был отведён на отдых. 1 мая 1937 года получил присланное Компартией Польши (офензива была права) знамя.

В конце мая 1937 года, вместе с частями генерала Лукача был послан на фронт под Уэску, где 11-16 июня принял участие в неудачном наступлении республиканцев, понеся огромные потери. Мате Залка был убит.

В мае, в составе XII интербригады, участвовал в атаке на Святилище Богоматери Кабезской в Сьерра-Морена, где совершили чудовищные преступления против мирного населения и духовенства (обычное дело для красных упырей).

23 июня 1937 года батальон имени Домбровского был развёрнут в 150-ю бригаду, командование которой принял испанец Фернандо Герраси-и-Мехулан, а комиссаром стал Станислав Матущак. 8 августа 1937 года 150-я бригада была переименована в XIII интернациональную бригаду имени Домбровского.

21 июля 1938 года бригада заняла позиции над рекой Эбро, где командование республиканской армии готовило контрнаступление, с целью остановить продвижение войск франкистов.

25 июля бригада форсировала Эбро, глубоко вклинилась в позиции франкистов, и продвинулась под Гандесу, где затем вела двухмесячные бои. Действия поляков над Эбро были высоко оценены. Бригада получила высшую республиканскую военную награду «Medalla del Valor».

Это была в чистом виде хорошая мина в уже безнадёжно проигранной игре. В 113-дневной битве на Эбро — самом продолжительном сражении войны в Испании — даже признанные республиканцами безвозвратные потери составили 70 тысяч человек. Из них 20 тысяч попали в плен.

Армия республиканцев потеряла свыше половины личного состава, то есть была практически наголову разгромлена. Девять её дивизий фактически перестали существовать, они лишились почти всей техники, с которой пересекли Эбро (в том числе трофеев, захваченных в первые дни битвы). Было уничтожено не менее 130 самолётов республиканцев (постарались асы Легиона Кондор).

Националисты взяли огромное число трофеев: 200 орудий и гранатомётов, 2000 пулемётов, 35 танков, 24 000 винтовок. Большую добычу они ранее взяли только при падении Кантабрии и Астурии (однако тогда большая часть захваченного вооружения оказалась разбита или неисправна). Окончательное поражение республиканцев в Гражданской войне стало вопросом считанных месяцев.

Ещё в мае Лондонский комитет по невмешательству принял решение о выводе всех иностранных частей из Испании, как с республиканской, так и с франкистской стороны. Решение явно было в пользу франкистов, так как было понятно, что ни Германия, ни Италия не выведут свои подразделения.

21 сентября на сессии Лиги наций глава республиканского правительства Хуан Негрин объявил о том, что его правительство приняло решение о немедленной и полной демобилизации всех иностранных бойцов, которые участвуют в войне в Испании на стороне республиканского правительства.

24 сентября 1938 года правительство Испанской Республики, под давлением Лиги Наций, вывела интернациональные подразделения с линии фронта, а в октябре 1938 расформировала их и демобилизовало личный состав.

Однако это было ещё не окончании истории интербригад. 23 декабря 1938 г. франкистские войска развернули генеральное наступление на Каталонию. В середине января 1939 года они сломили сопротивление республиканцев и началось отступление частей республиканской армии к французской границе.

Встала задача спасения почти шести интернационалистов, не успевших покинуть Испанию. Для решения этой задачи, секретариат ИККИ принять меры для «бесшумного восстановления интербригад».

В январе 1939 года XIII интербригада была восстановлена и 24 января отправлена на каталонский фронт, где провоевала ещё две недели. 9 февраля 1939 года солдаты польской бригады, вместе с воинами других интернациональных частей, пересекли французскую границу и были интернированы во Франции.

Одним удалось бежать; другие были освобождены французскими властями… многие же после поражения Франции отправились прямиком в другие концентрационные лагеря. В рабочие лагеря СС.

«Двое нас» - улыбнулся Колокольцев. И пояснил: «Спецназ легиона Кондор…»

Пан Войцеховский с уважением кивнул: «Наслышан. Республиканцы их как огня боялись и безмерно уважали; один их боец стоил взвода… а то и роты…»

Ирма с гордостью проинформировала: «У Роланда два Испанских креста – в серебре и в золоте… из рук лично фюрера; все высшие награды Испании; наградное оружие из рук генералиссимуса… они близкие друзья…»

Колокольцев (хотя и Лев по гороскопу), не очень любил, когда ему поют дифирамбы – даже собственная жена. Поэтому махнул рукой в сторону кухни:

«Прошу к столу, пан Войцеховский. Эльза готовит на уровне лучших ресторанов»

Поляк улыбнулся: «Не сомневаюсь. В таком доме по-другому быть не может…»

После того, как с действительно вкуснейшим обедом было покончено, подполковник в высшей степени благодарно кивнул:

«Спасибо. С самой капитуляции ничего даже подобного не ел…». И объяснил:

«Как на самом деле очень немногие, я ушёл в лес с моими близкими товарищами – мой отец лесник, так что знал как свои пять пальцев. Воевал до прошлого ноября… потом нас вычислила и накрыла ягдкоманда… я был один выживший, с тяжёлым ранением. Два месяца в госпитале; потом Аушвиц…»

Он грустно махнул рукой и продолжил: «Я думал, что уже не жилец… как многие наши … но, видимо, моё личное дело попало к майору Энке…»

Пан Войцеховский явно был не в ладах со званиями СС.

«… он меня и вытащил… пару дней назад. Помыли, переодели, покормили – правда, далеко не так роскошно… и сюда… ускоренной авиапочтой…»

И предсказуемо произнёс: «Я Вас очень внимательно слушаю…»

Колокольцев произнёс два слова: «Яков Смушкевич». Поляк без малейшего удивления кивнул: «Мы с ним работали… точнее, работал мой начальник, капитан Адамек… я тогда был в чине поручника…»

«На что он согласился в обмен на свободу?». Войцеховский спокойно ответил:

«Начальник отдела подполковник Бейнар решил, что у юноши большое будущее – у него просто нюх на таланты…» И как в воду глядел.

«… мы с ним год бились, пытались уговорить работать на нас против красных…»

Колокольцев мгновенно всё понял и рассмеялся: «… но вынуждены были пойти на компромисс? Чтобы он вместе с вами работал против немцев?». Подполковник изумлённо покачал головой: «Вы ясновидящий… так и было»

«В ВВС он пошёл по вашей рекомендации?». Войцеховский кивнул. «Работал на вас… в смысле с вами до начала войны?». Подполковник снова кивнул.

«В Испанию Вас отправили на связь с ним?». Поляк кивнул: «И для этого тоже»

«И как он Вам… в Испании?». Подполковник вздохнул – и осторожно ответил:

«Он был очень сильно напуган. Прямо об этом не говорил, но после первого московского процесса очень боялся, что и за ним придут. Надеялся отсидеться в Испании… но в июле тридцать седьмого его вернули… в самый разгар чистки»

«Он мог вступить в контакт с немцами… с Легионом Кондор, чтобы те его вытащили в обмен на информацию?». Пан Войцеховский задумался, затем осторожно ответил:

«Точно сказать не могу… маловероятно… но, наверное, совсем уж исключать этого нельзя. В СССР два года творилась жуть жуткая… а от такого страха ещё и не такие пируэты ещё и не такие люди выкидывают…»

«Он никогда не упоминал Фабрициуса?». Подполковник кивнул:

«Именно тогда, по его словам, ему впервые стало страшно. Насколько я понял, он узнал, что латыш что-то нарыл про Сталина, когда работал в партийном контроле… и его сразу убрали…»

Колокольцеву стало очень интересно, что именно нарыл Ян Фрицевич… но это подождёт. Пока подождёт. Он глубоко вздохнул, поблагодарил подполковника и отдал боевой приказ:

«Я сейчас распоряжусь – в течение часа за Вами придёт машина. Вас отвезут… неважно куда, на самом деле. Важно, что Вам сделают испанский паспорт и отправят в вотчину Франко… под честное слово не воевать против Германии…»

Подполковник вздохнул, кивнул и официально заявил: «Даю честное слово польского офицера никогда не воевать с Германией. Я вообще ни с кем больше воевать не хочу… навоевался, да и годы не те уже… мне пятьдесят шесть… ранение тяжёлое, опять же… и Аушвиц по мне прошёлся… тяжёлым танком»

Снова вздохнул – и уже благодарно кивнул: «Спасибо… я полюбил эту страну. Даже заначку там оставил – на всякий случай – должно хватить…»

Колокольцев покачал головой: «Вас обеспечит моя фирма в Мадриде. Вы только что оказали мне неоценимую услугу – а каждая работа должна быть адекватно оплачена… это мой фундаментальный принцип…»

Автомобиль ЕМК Гмбх пришёл за подполковником через сорок семь минут. В 23:20 Колокольцев настроился на волну номерной радиостанции теперь уже МИ-6 и получил ожидаемое шифрованное сообщение:

«Клиента завербовали для совместной работы против Германии. Он добросовестно работал почти до самой войны. Целую. А. присоединяется»

Колокольцев удовлетворённо кивнул, однако в супружескую спальню пока что не направился (утомлённая расследованием Ирма всё равно спала без задних ног).

Ибо на него нахлынули воспоминания. Воспоминания о его испанской одиссее… и об испанском варианте Красного террора…

Дело авиаторов. Наименьшее Зло

03 апреля 1941 года

Берлин, Великогерманский рейх

Дела не так уж чтобы давно минувших дней (его «испанская одиссея») имели самое прямое отношение к делам дней сегодняшних. Ибо Колокольцеву было необходимо залегендировать (выражаясь жаргоном спецслужб) контакты в Испании между Яковом Смушкевичем - выбранным Колокольцевым на роль руководителя «заговора авиаторов» и Легионом Кондор.

Для этого Колокольцеву были необходимы поддержка генералиссимуса Франко (с этим проблем не было) … и резидент советской разведки в Мадриде – а вот с этим проблема была уже более, чем серьёзная.

Нет, Колокольцев не сомневался в существовании такого агента «там и сейчас» … проблема была в том, как его вычислить (узнать имя, место работы и так далее). Дабы грамотно подсунуть ему соответствующую дезу.

Колокольцев закончил учебку ИНО ОГПУ; затем работал с высшими руководителями советской внешней разведки – и потому очень хорошо понимал их менталитет, а также методы и принципы работы.

И потому не сомневался в существовании и «мостика» к «их человеку в Мадриде» … оставалось лишь надеяться, что такой «мостик» ему преподнесёт (не обязательно на блюдечке с голубой каёмочкой) шеф гестапо Генрих Мюллер.

И таки преподнёс. Просто позвонив Колокольцеву домой и проинформировав:

«Тебе сильно повезло – нужного тебе человека перехватили по дороге в Мон-Валерен…». В этом форте приносились смертные приговоры, вынесенные участникам Сопротивления. Что характерно, судами Французского государства…

«… привели в порядок и этапировали на Принцальбрехтштрассе…»

Колокольцев удовлетворённо кивнул, в очередной раз убедившись, что один шанс из тысячи выпадает девять раз из десяти: «Спасибо. Уже еду…»

Досье нужного ему человека было… предсказуемым. Жан-Пьер Вилларе родился 25 ноября 1897 года в Париже. В первые же дни Великой войны добровольцем ушёл на фронт, где сразу же попал в армейскую разведку (ибо свободно владел немецким, английским и испанским – мама была из немецкой Швейцарии, а отец преподавал иностранные языки в школе).

После войны остался на разведслужбе; отслужил положенные двадцать лет и в 1934 году вышел в отставку в чине майора (ибо к высоким чинам никогда не стремился). Занялся политикой, вступил в Радикальную партию и, скажем так, внёс определённый вклад в победу Народного фронта (объединившего радикалов, коммунистов и партию под выспренным названием Французская секция Рабочего интернационала) на парламентских выборах 1936 года.

После начала Гражданской войны в Испании предложил свои услуги в качестве разведчика и контрразведчика коммунисту Андре Марти, с которым познакомился через Народный фронт. Ибо знал, что Франция следующая.

В 1931 году член ЦК французской компартии Марти начал активно работать в Коминтерне; в 1936 году был избран в Президиум и Секретариат Коминтерна. В 1936 году после начала Гражданской войны в Испании, он был направлен Коминтерном в Испанию руководить Интернациональными бригадами.

Был известен жестокими методами наведения порядка, получил прозвище «Мясник Альбасете» … однако одним террором результата не добьёшься – нужна эффективная разведка и контрразведка. Ибо и республиканцы, и франкисты засылали агентов в ряды противника в промышленных количествах.

Жан-Пьер работал эффективно весьма… однако республиканцам это не сильно помогло – войну они проиграли. После роспуска интербригад он остался в Испании в роли консультанта республиканской контрразведки; после поражения республики вернулся во Францию и снова занялся политикой, занимая не особо значимые посты в администрациях Эдуарда Даладье и Поля Рейно.

После капитуляции Франции примкнул к Свободной Франции де Голля; однако страну не покинул, справедливо рассудив, что с его опытом разведки и контрразведки будет гораздо полезнее на оккупированной территории.

Полтора года весьма успешно добывал ценную информацию и переправлял в Лондон через связных… один из которых его и сдал. Был приговорён к смертной казни французским судом; однако за 35 часов до расстрела его бесцеремонно забрали люди оккупационной полиции безопасности и переправили в Берлин.

Внешне Жан-Пьер Вилларе был просто идеальным разведчиком и контрразведчиком – неопределённого возраста и совершенно невзрачной и не запоминающейся внешности безликого бюрократа… даже клерка.

Поздоровавшись, Колокольцев представился – на идеальном французском. Француз неожиданно уважительно кивнул: «Я знаю, кто Вы. Это Вы навели комендоров Страсбурга на нечто совершенно инфернальное осенью …»

«На подземный храм Молоха» - уточнил Колокольцев. «Там ежедневно приносили в жертву детей… в точности как в Саламбо Флобера…»

Вилларе вздохнул и предсказуемо осведомился: «Чем я могу помочь национальному герою Франции… Вы же в курсе, что Вас одинаково чтут и у маршала Петэна, и у де Голля?»

Колокольцев его вопрос проигнорировал – сразу перешёл к делу.

«У меня к Вам следующее предложение. Официально Вы будете расстреляны в Мон-Валерен в полном соответствии с приговором суда; на самом же деле Вам сделают идеальные швейцарские документы и переправят… ну, например, в Цюрих… Ваша мама же оттуда родом?»

«Из Бюлаха» - уточнил француз. «Чуть более двадцати километров от Цюриха, в том же кантоне…». Колокольцев кивнул – и продолжил: «Моей фирме – я один из богатейших людей рейха – как раз нужен консультант по безопасности в тех краях. Платят очень хорошо плюс подъёмные…»

Вилларе без малейшего удивления (в его ремесле быстро отучаешься чему-либо удивляться) осведомился: «Что требуется от меня?»

Колокольцев спокойно и честно ответил: «Имя советского резидента в Мадриде, который работает до сих пор. Мне совершенно не нужно, чтобы с ним случилось что-либо плохое… совсем даже наоборот…»

Француз бесстрастно констатировал: «Вам нужен канал для продвижения в Москву стратегической дезинформации… почему-то из Испании… впрочем, это не моё дело…». Колокольцев кивнул.

Вилларе вздохнул – и пожал плечами: «Я никогда особо не симпатизировал ни коммунистам, ни Москве – они были для меня вынужденными союзниками, ибо и Франко, Гитлера и Муссолини я тогда любил ещё меньше…»

«Тогда?» - улыбнулся Колокольцев. Француз кивнул: «После того, что красные натворили в Испании и их Большой Чистки в СССР я совсем другими глазами взглянул на очень многое. И на Гражданскую войну в России, и на голод в Украине, и на советские республики в Баварии и Венгрии…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «Я долго считал, что красные гораздо меньшее зло, чем коричневые… но сейчас я уже совсем в этом не уверен…»

Снова вздохнул – и решительно произнёс: «Его зовут Мигель Хосе Фернандес; живёт в Мадриде, адрес мне неизвестен; крупный чиновник в партии фалангистов - Испанской Традиционалистской Фаланги, если полностью…»

Колокольцев кивнул: «Я в курсе». Поблагодарил француза, снял телефонную трубку, набрал номер гендиректора ЕМК Гмбх и отдал распоряжение. Менее чем через час служебная машина компании забрала месье Вилларе и отвезла его в гостевой дом компании. Из которого он через три дня отправился в Цюрих.

Колокольцев снова снял трубку, набрал номер резидента SECED – испанской внешней разведки в Берлине - и продиктовал короткое шифрованное сообщение. После чего заехал домой, взял дорожную сумку, добрался до аэропорта и на личном Bf-108 Тайфун через Париж и Бордо вылетел в Мадрид.