Сквозь горизонт - часть V

[blacksunmartyrs]

Шарлотта задумчиво – и совершенно неожиданно – то ли констатировала, то ли заявила: «Твой любимый фильм Мученицы – чушь редкостная даже по голливудским меркам… однако в одном его создатели правы…»

Я и Люси изумлённо уставились на неё. Француженка объяснила:

«Нагревательная лампа – перебор, конечно… но то, что для попадания в иной мир с тебя придётся снять всю… практически всю кожу – это чистейшая правда, к сожалению. Так что придётся тебе потерпеть, подруга…»

Глубоко вздохнула – и добавила: «… и всемерно нам помогать максимально эффективно снимать с тебя кожу. Так что ещё раз глубоко вздохни и зажмурься - ты же знаешь, что ты должна…»

Люси кивнула, снова зажмурилась и задержала дыхание, когда я сделал вертикальный разрез по её правому бедру, соединив два первых. И тем самым подготовил её бедро к снятию кожи.

Я машинально вытер кровь с бритвы. Шарлотта отпустила талию Люси и отошла от неё чуть в сторону. После чего кивнула мне – ибо, хотя формально моя ассистентка, в реальности именно мадемуазель д’Армон управляла процедурой. В силу своего просто колоссального опыта по части сдирания кожи живьём.

Я отложил бритву в сторону и выбрал новый инструмент. Этот нож/бритва был короче, с более широким основанием и острым закругленным концом. Люси в ужасе смотрела на него, чувствуя, как по ее ноге стекает теплая кровь.

Хотя она явно была очень и очень смелой женщиной – иначе просто не вляпалась бы в эту процедуру, причём совершенно добровольно - её зубы непроизвольно (и весьма громко) стучали от в самом прямом смысле животного страха. 

Шарлотта Корде тем временем взяла со стола очень старомодного вида короткую палочкой из мягкого дерева, с кожаными ремешками на концах. Времён Святой Инквизиции, не иначе… если не тысячелетиями ранее (ассирийцы сдирали кожу живьём с преступников и пленников за два тысячелетия до Рождества Христова).

Мадемуазель д’Армон выбрала именно этот – древний – кляп по чисто функциональной причине, ибо (в отличие от современного пластикового шарика) он оставлял достаточно пространства между зубами, чтобы мученицу можно было напоить, если это будет нужно, чтобы она не потеряла сознание.

«Открой рот» - приказала Шарлотта. И объяснила, заметив, что идея кляпа, мягко говоря, не сильно понравилась мамзель Иволгиной:

«Сейчас тебе будет действительно очень больно; нечеловечески, за-человечески, неописуемо больно. Или закуси эту палочку, или тебе придется даже не искусать, а съесть собственные губы...”

Люси глубоко вздохнула, кивнула, раскрыла рот и покорно взяла в него палочку. Француженка быстро завязала ремешки узлом на ее затылке, от чего палочка между зубами девушки стала выглядеть словно... удила у лошади. Тем не менее, я вынужден был признать, что выглядело это существенно эстетичнее, чем любой из современных видов кляпа.

Шарлотта снова встала позади Люси, положив свои крепкие руки крестьянки (и палача) на шикарные бедра мученицы... а для меня наступил, как говорится, момент истины. Ибо пришло время собственно сдирания кожи.

«К чёрту всё – берись и делай!» - очень кстати мелькнуло у меня в голове бессмертное изречение Ричарда Брэнсона (если мне не изменяет память, у него даже одна из книг так называется).

И – вслед за ним – ещё одно полезнейшее изречение: «Боишься – не делай; делаешь – не бойся; сделал – не сожалей!». По-моему, это сказал великий Чингисхан... хотя, возможно, эту фразу ему просто приписывают.

Поэтому я решительно взял в руки новую бритву – и приступил к снятию кожи с мамзель Иволгиной, как будто, извините, готовил селёдку. Работая ножом и рукой (совершенно не обращая никакого внимания на просто жуткие стоны и совершенно инфернальный вид жертвы), я последовательно снял кожу с правого бедра женщины, а затем с её правой голени.

Удивительно, но крови вытекло совсем немного, хотя и достаточно, чтобы под ногами девушки на полу скопилась небольшая лужица. После снятия кожи стали хорошо видны вены и артерии женщины, пульсирующие под оголенной плотью и что-то, что могло быть мышцами или жиром... или чем-то ещё (я не силён в биологии). Этакий «живой учебник анатомии», прости Господи...

Шарлотта сжала колено и лодыжку Людмилы и крепко держала её ногу, пока я буквально “разворачивал” ее кожу, словно снимая бумагу с покупки. Теперь Люси жутко, отчаянно, нечеловечески кричала, орала, вопила, ревела - несмотря на типа кляп у неё во рту.

Мадемуазель д’Армон пожала плечами: «Сама напросилась… тебя предупреждали, что будет неописуемо больно. Так что терпи, подруга…»

И предсказуемо усмехнулась: «Впрочем, на что только не пойдёшь ради запретных знаний – и вечной молодости…»

Люси продолжала вопить, пока я сдирал кожу с передней части ее колена, оставляя (пока) нетронутой заднюю поверхность. Закончив этот этап работы

Мы подождали несколько минут, чтобы девушка пришла в себя и смогла вновь чувствовать боль. Ибо весь смысл действа был именно в чудовищной, нечеловеческой боли – только так можно было проникнуть в иной мир.

Когда крики мученицы сменились хрипами, Шарлотта взяла со стола поилку, вставила пластиковую трубку между зубов Люси, и принялась медленно вливать воду ей в рот.

Людмила уже осипла от криков и с трудом глотала воду. Напившись, она машинально посмотрела вниз, чтобы понять, откуда исходит такая жуткая боль. Сначала она просто не поняла, что видит. Она пристально разглядывала пол, пытаясь отыскать свою ногу. “О, Господи!”, всхлипнула она, вглядевшись в месиво живой плоти между ее бедром и лодыжкой или того, что от них осталось.

Француженка поспешила её успокоить:

«Я понимаю, что зрелище жуткое – я к нему так и не привыкла, несмотря на колоссальный опыт… к счастью, это ненадолго. Ещё полтора часа дикой боли... примерно... потом час на регенерацию - и ты полностью восстановишь свою кожу»

Люси машинально кивнула – а мы перешли к левой ноге мученицы, обработав ее таким же образом, как и правую. Боль, которая пронзила измученное тело девушки, было невозможно себе даже представить (у меня точно не хватило бы воображения, несмотря на весь мой несомненный литературный талант и не менее несомненные мистические способности).

Обнаженные, зияющие нервы ног женщины чувствовали даже малейшее движение воздуха, отзываясь острой болью, сводившей ее с ума. Она истошно вопила, пока не сорвала голос, поперхнулась, закашлялась и вновь закричала.

Я дал ей немного отдохнуть; Шарлотта дала ей еще воды, но ее внезапно вырвало... после чего перешли к следующей части этой жуткой «пьесы имени Иммадедина Насими».

По рекомендации француженки, я занялся прекрасными грудями Люси с их нежнейшей кожей. Сначала я (по совету Шарлотты и с немалым удовольствием) довольно долго ласкал и целовать её шикарные соски, а когда они затвердели и сделались крайне чувствительными, я продолжил свою... работу.

Мадемуазель д’Армон приподняла на удивление тяжёлую правую грудь Людмилы, слегка оттянув ее, чтобы я смог аккуратно обвести ее бритвой. Затем тоже самое мы проделали с левой грудью, после чего сняли с грудей женщины (я с правой, а Шарлотта с левой) кожу точно так же, как и с её прекрасных ног.

А потом началась самая натуральная жесть – даже по неслабым меркам происходившего. Ибо мадемуазель д’Армон (явно имевшая немалый опыт по этой части в Вандее и не только) грубым толчком глубоко загнала искусственный почему-то деревянный фаллос в задний проход Люси, просто зверски растянув его. Эту работу она почему-то мне никогда не доверяла.

После чего я аккуратно рассек нежную кожу женщины вокруг этого искусственного члена. А затем медленно разрезал кожу на складке, разделявшей роскошные ягодицы девушки.

Введя округлую бритву в рану вокруг заднего прохода, я провел разрез к ее ногам, после чего осторожно очертил кровавый круг вокруг каждой ягодицы. Наконец я провел лезвием по ее выбритому лону и рассек последние полоски кожи вокруг полового органа распятой. Затем я медленно и аккуратно содрал кожу с ягодиц Магдалены. Два окровавленных лоскута бесшумно упали на пол.

Невозможно описать, как вопила и корчилась от невыносимой боли привязанная к раме мученица. Когда я принялся сдирать тончайшие полоски кожи с ее половых губ и наконец, вырвал клитор (да-да, и клитор тоже полностью регенерировал, как и вообще любой орган человеческого тела) Люси уже не могла кричать, окончательно сорвав голос.

На то, чтобы полностью снять кожу с тела мученицы, нам понадобился ещё примерно час. Шарлотта заботливо поддерживал её силы, заставляя время от времени пить воду со стимулирующими травяными настоями, но она уже не могла удерживать мочу и жидкость покидала ее тело так же быстро, как поступала.

Когда наша работа была окончена, на всем теле Людмилы кожа оставалась лишь на лице, шее, пальцах рук и ног... и вокруг суставов – на коленных сгибах, локтях, подмышках, запястьях.

Вся остальная кожа была содрана, обнажив кровоточащее мясо. Люси все еще продолжала чувствовать, всхлипывать и иногда вскрикивать в течение целого часа пока я обдирал ее спину и руки, а затем проделал тоже самое с ее животом, ладонями и, наконец, подошвами стоп.

Благодаря своевременному «водопою» и каким-то снадобьям, добавленным в воду, Людмила всё время казни (ибо с чисто человеческой точки зрения это была самая настоящая смертная казнь), оставалась в сознании.

Когда мы закончили, я сделал Люси вторую инъекцию нано-регенератора, а немедленно вслед за ней – сильнейшего снотворного. Девушка мгновенно отключилась, а мы с Шарлоттой наблюдали за в каком-то смысле ещё более жутким зрелищем, чем то, что мы только что проделали с мученицей.

Ещё более жутким потому, что казнь даже таким жутким способом, как сдирание кожи живьём было действом всё-таки человеческим. Посюсторонним. А быстрая полная регенерация кожи была процессом не-человеческим. За-человеческим.

На то, чтобы полностью восстановить утраченную кожу, Людмиле Владимировне потребовалось пятьдесят восемь минут. Чуть менее, чем через час после того, как я закончил свежевание Люси, она выглядела так, как будто с ней ничего не случилось. Вообще. Совсем.

Мы освободили полностью восстановившуюся девушку от ремней (по понятным причинам она регенерировала на раме); я отнёс её на тёплую комфортабельную постели в одной из «гостевых комнат» на Вилле Вевельсбург… где она и проснулась после того, как проспала стандартные двенадцать часов.

Проснувшись, Люси (по-прежнему полностью обнажённая), выбралась из постели, подошла к огромному, в полный рост зеркалу, внимательно оглядела себя с ног до головы с обеих сторон – после чего констатировала:

«Надо же – действительно полная регенерация… такое ощущение, что мне весь этот неописуемый ужас просто приснился…»

Затем провела ладонью по руке, груди, животу, бедру и покачала головой:

«Не приснилось – у меня действительно другая кожа. Наверное, в чём-то лучшая, чем та, которую вы с меня сняли… но всё равно другая – придётся привыкать…»

После чего повернулась ко мне лицом и несколько неожиданно осведомилась:

«Ты меня хочешь?». И объяснила: «Я просто дико хочу секса… обычного, ванильного секса… тебе я точно понравилась как женщина, да и ты мне как мужчина…»

Глубоко вздохнула – и добавила: «Я никуда не хочу ехать - и очень хочу рассказать тебе, где я и с кем я была и что видела… думаю, для тебя очень важно…»

Лукаво улыбнулась – и объявила: «… только я предпочла бы сделать это здесь и сейчас. В этой постели, после секса…»

Я знал, что после алго-сессий женское либидо улетает в стратосферу – поэтому практически каждая Новая Исповедница после сессии практически всегда отрабатывает минимум одну смену в элитном борделе Афродиты.

Но Люси превзошла мои самые смелые ожидания – с такой кипучей энергией я никогда не сталкивался… и с такой выносливостью тоже. Когда она, наконец, выдохлась, Люси не так уж чтобы неожиданно заявила:

«Я почувствовала, что стала другой… видимо, Преображение состоялось…»

Глубоко вздохнула – и сбросила Царь-Бомбу на полсотни мегатонн:

«Теперь я могу рассказать, где я была и с кем общалась во время этой… сессии. Я была на балу у Рейнгарда Гейдриха…»