Казнь Маты Хари

 Глава из книги Сэм Ваагенаара : Мата Хари

За все восемнадцать ночей между днем отклонения апелляции и днем казни Мата Хари, похоже, сравнительно спокойно спала лишь три раза — по субботам. Она знала, что по воскресеньям казней не бывает. Во все другие вечера она спрашивала сестру Леониду, думает ли та, что она сегодня уснет. Обычно ей этого не удавалось.

В воскресенье, четырнадцатого октября, в шесть часов вечера майор Массар получил из парижского штаба армии копию приказа о проведении казни. Его подписал капитан Бушардон. Последнее действие было назначено на следующее утро. Когда доктор Бизар в тот вечер был проинформирован о приказе, он решил в сопровождении сестры Леониды навестить Мата Хари в ее камере. Они говорили о разных маловажных вещах. Сестра спросила Мата Хари, как собственно она танцевала. Мата Хари сделала пару шагов. За прошедшие с того дня годы эта пара шагов во множестве книг превратилась в танец нагишом.

Внешне она сохраняла полное самообладание. Она не плакала и не показывала отчаяния во все время этого жестокого и изматывающего ожидания. Согласно доктору Бизару и доктору Бралю, она только порой бросала замечание, что просто не может понять французов. Если, вернувшись из Берлина, она как-то сказала в Голландии: «Эти грязные боши!», то тут она повторяла: «Ах, эти французы» Это не было выражением неприязни, как по отношению к немцам, только выражением невозможности для нее их понять, выражением непостижимости. Несмотря на все это, даже доктор Бизар, который оставил, в общем, очень сдержанно-корректное описание своей пациентки, не смог в конце подавить в себе чувство антипатии. Ему ее поведение не показалось тем, что французы называют словом «cran» — смесью мужества, презрения и хладнокровия. Он вдруг ощутил, что «она до конца играла свою роль, состоящую из храбрости и равнодушия». То есть, для него это была не храбрость, а лишь спектакль.

Как будто мужество перед лицом смерти могло быть каким-то другим.

В понедельник вскоре после четырех часов утра в «Сен-Лазар» прибыл капитан Бушардон. Ровно в четыре часа утра его забрали из дома на Бульваре Перейр. Доктор Бизар и его коллега доктор Браль прибыли почти в то же время, а Массар немного позже, в 4.45. Было холодное утро. Термометр показывал всего несколько градусов выше нуля. Каким-то образом информация о предстоящей казни дошла до журналистов. Вместо примерно тридцати человек, обычно присутствующих на казни, тут, по словам доктора Бизара, собралось не меньше сотни людей — гражданских и военных. Некоторые солдаты спали на тротуаре. Эмиль Массар насчитал примерно дюжину журналистов.

В помещении тюрьмы собрались еще несколько официальных персон: капитан Тибо, первый протоколист военного суда, которого привезли сюда из дома на Пляс Вожирар в 4.30, прокурор Морне, подполковник Сомпру (который всем приказывал оставаться внизу) и, конечно, мэтр Клюне. Кроме них, майор Жюльен, председатель прокуратуры  Третьего военного суда, доктор Соке, военный врач, месье Жан Эсташи, начальник тюрьмы и генерал Ваттен, глава военной адвокатуры французской армии.

Мэтр Клюне заявил, что он слишком нервничает, чтобы подняться наверх. Он попросил Сомпру передать Мата Хари, что он здесь. Подполковник вовсе не собирался играть роль курьера. Он грубо ответил, что если месье Клюне «что-то хочет казать, то пусть изволит сделать это сам».

Сестра Леонида провела господ в камеру номер 12. Открыв ее, она показала на среднюю кровать. Мата Хари не спала нормально. Предыдущим вечером доктор Бизар дал ей двойную дозу снотворного. Обе женщины, спавшие справа и слева от Мата Хари, когда вошли мужчины, широко раскрыли глаза — они все поняли. Когда Мата Хари растолкали, чтобы она проснулась, они начали плакать. Проснувшись. Мата Хари упала им на руки и склонилась вперед. В ее глазах стоял страх. Она тоже поняла — и стала, пожалуй, самым спокойным человеком в этой камере.

Только теперь ей объявили, что просьба о помиловании отклонена. После мгновения тишины Мата Хари снова повторила те же слова, которые она сказала три месяца назад, услышав приговор: — Это невозможно! Это невозможно!

Согласно доктору Бизару, Мата Хари сама утешала сестру Леониду: — Не бойтесь, сестра, я сумею умереть!

Мужчины покинули помещение, чтобы дать ей возможность одеться. Только доктор Бизар оставался в камере. Пока она сидела на кровати и надевала чулки (тоже по описанию доктора Бизара), были хорошо видны ее ноги. Сестра Леонида попробовала их прикрыть. Но даже в этой ситуации присутствие духа не изменило Мата Хари. — Оставьте, сестра. Сейчас не время для чопорности.

Врач предложил ей нюхательную соль. — Спасибо, доктор, — ответила она. — Вы увидите, мне она не понадобится. Потом она попросила оставить ее на мгновение одну с преподобным Арбу. Затем и пастор покинул ее, выйдя, очевидно, в состоянии огромного душевного волнения. Мужчины снова вошли в камеру.

Мата Хари была готова. Она надела жемчужно-серое платье, соломенную шляпу с вуалью, свои лучшие туфли и накинула на плечи пальто. Красивая обувь всегда была ее страстью. На ней не было никаких украшений. Когда ее арестовали в феврале, все драгоценности были конфискованы. Она закончила свой туалет, надела перчатки и поблагодарила врача за все, что он для нее сделал. Ей снова пришлось утешать сестру Леониду, готовую расплакаться.

Мата Хари задали последний вопрос. Вопрос, породивший немало фантастических историй. По французскому законодательству это отнюдь не риторический вопрос. Если следовать букве закона, то его содержание должно быть подтверждено заключенным. Статья 27, первый абзац, французского уголовного кодекса (в 1960 году переименована в статью 17) предписывает: «Если приговоренная к смертной казни женщина заявляет, что она беременна, и врачебная экспертиза подтверждает это, казнь может состояться только после рождения ребенка».

Согласно доктору Бизару Мата Хари ничего не ответила. Но военный врач доктор Соке спросил, «есть ли основание предполагать, что она находится в положении». Так как она сидела в тюрьме уже почти восемь месяцев, сам вопрос был излишним. Мата Хари отреагировала только очевидным удивлением и непониманием. Все те эмоциональные сцены, которые описывались во всех подробностях некоторыми склонными к фантазии авторами, причем именно мэтр Клюне якобы хотел помочь ей с помощью этой статьи и даже заявлял, что именно он отец ее будущего ребенка — выдумки чистой воды.

Когда она выходила из камеры, начальник караула хотел взять ее за руку. Но Мата Хари раздраженно стряхнула его руку. Обиженным тоном она заявила, что она не воровка и не преступница. Потом она взяла за руку сестру Леониду и направилась в бюро на первом этаже, которое называли «Авиньонским мостом». Здесь ее официально передали военным властям.

В этом бюро она попросила разрешения написать несколько писем, примерно три. Одно из них было направлено ее дочери. До сих пор остается тайной, что произошло с этим письмом. Она передала его то ли начальнику тюрьмы, то ли мэтру Клюне. Или — как слышал Анри Лекутюрье, которому впоследствии было поручено продать ее драгоценности, — протестантскому пастору. В любом случае, точно установлено, что дочь Мата Хари так никогда и не получила последнее письмо своей матери. Это однозначно следует из письма, написанного Джоном МакЛеодом в голландское посольство в Париже 10 апреля 1919 года. Он просил посольство прислать ему свидетельство о смерти его бывшей жены, которое могло понадобиться Нон, его дочери, на случай «возможного вступления в брак». «До нас не дошло ни единого прощального слова мадам Мата Хари к ее ребенку, несмотря на то, что — как пишут газеты — непосредственно перед смертью она написала два письма. Потому мы утратили надежду, услышать еще что-то». Но и во французских архивах этих двух или трех писем тоже нет. Доктор Бизар стоял лишь в десяти футах от Мата Хари, когда та писала. Он был готов вмешаться. Но она закончила письма спокойно и быстро. Ей понадобилось не более десяти минут.

В сопровождении конвоя, сестры Леониды и преподобного Жюля Арбу Мата Хари села в автомобиль, ожидавший ее. От центра Парижа до пригорода Венсен дорога была довольно длинной. Но улицы в это раннее утро были пусты. Автомобили приехали быстро. Сквозь легкий туман предрассветного утра виднелись очертания Венсенского замка, частично служившего военной казармой. Температура воздуха, вместо того, чтобы прогреться с полуночи, наоборот упала почти до нуля. Машины замедлили ход. Они проехали через узкие ворота замка и на минуту остановились справа у башни карцера, построенной еще в четырнадцатом веке. Затем они двинулись дальше, проехав оставшуюся часть двора, шириной с треть мили. Чуть позже машины проехали мимо часовни шестнадцатого века.

Машины проследовали мимо аркад на другой стороне замка и медленно двинулись по мокрой от дождя, поросшей лесом, холмистой территории полигона. Они остановились рядом с уже готовой расстрельной командой. Протрубила труба. Мата Хари помогла громко молящейся сестре Леониде выйти из машины. Бок о бок обе женщины подошли к столбу, обозначавшему место казни. Это место пока было пустым.

Двенадцать солдат Второго зуавского полка выстроились в два ряда по шесть человек. Справа от них стояло четыре офицера. Неподалеку за ними встали сестра Леонида, преподобный Арбу и врач. Еще дальше, за расстрельной командой, войска производили построение. Там были кавалерийские. артиллерийские подразделения и пехотинцы. Офицер, стоявший вблизи Мата Хари зачитал: «Именем французского народа… «

Мата Хари отказалась быть привязанной к столбу. потому ей лишь слегка накинули веревку вокруг талии. Еще она не хотела, чтобы ей завязали глаза. Командующий офицер поднял саблю.

Смертельную тишину раннего утра разорвали двенадцать выстрелов. Лейтенант Шуго, военный врач, подошел к столбу, чтобы произвести «выстрел милосердия» в уже безжизненное тело. Доктор Робийар из военного госпиталя Бежен в Париже еще раз проверил, точно ли она мертва.

На часах было 6.15. Четырьмя минутами раньше, в 6.11, взошло солнце. Мата Хари — «Око дня» была мертва.
 

В атмосфере недоверия, царившей во Франции 1917 года, никто из ее многочисленных друзей не набрался мужества потребовать ее тело после казни, чтобы достойно похоронить. Смертные останки оказались в прозекторской городской больницы в Париже, где это тело, вызывавшее столько вожделения, споров и восхищения, послужило прогрессу медицины.

Вышло так, что все, что осталось от Мата Хари — это немного серого пепла, где-то во Франции. Пепла, который когда-то был женщиной. Женщиной, жизнь которой началась в тихом и провинциальном голландском Леувардене, женщиной, любившей музыку, поэзию и красные платья, а позже еще деньги и мужчин, без которых она не могла жить.

Меморандум Шарлотты Корде

Когда я вернулся домой после сожжения (уже мёртвого тела до того предусмотрительно отравленной Анной Болейн Ланы Ростоцкой), в гостиной меня не то, чтобы уж так неожиданно ожидала моя ассистентка по работе с тертуллианками Мари Анна Шарлотта Корде д’Армон. Ибо моя любовница.

Однако полная неожиданность всё же меня ожидала – на журнальном столике перед француженкой я увидел, на первый взгляд совершенно никаким боком к ней не относившийся документ.

Ибо где Шарлотта Корде – и где кожаная папка с хищным золотым рейхсадлером под грифом Streng Geheim (Совершенно секретно). Настоящая – не новодел; более того, под рейхсадлером и грифом я с удивлением прочитал:

Reichssicherheitshauptamt

Это был официальный документ Главного управления имперской безопасности (РСХА) Третьего рейха. К которому, насколько мне было известно, мадемуазель д’Армон никогда не имела ни малейшего отношения.

Да, она казнила с помощью Штутгартской Девы (и не только) не один десяток противников национал-социалистического режима… но все они были казнены по приговору суда в системе рейхсминистерства юстиции, к которому РСХА никогда не было никаким боком.

И уж совсем удивительным было название этого документа:

Отчёт о ликвидации Казимирского гетто в Генеральном округе Белорутения 16-18 апреля 1942 года

Ибо где неофициальный палач рейхсминистерства юстиции – и где Холокост. Как моментально выяснилось, очень даже где.

Шарлотта (в то время обычно Вайсс, хотя в рейхе она меняла фамилии как перчатки) спокойно пожала плечами: «Я просто выполняю данное тебе обещание – рассказать о моей роли в окончательном решении еврейского вопроса»

Сделала многозначительную паузу – и продолжила:

«Реальная история Шоа несопоставимо сложнее – и ужаснее - официальной. И намного сложнее даже тебе известной…»

В которой, помимо официальной истории, был и Меморандум Бернхарда Штемпфле, и ещё аж три Ванзейские конференции (в дополнение к всемирно известной), и молохане, и торговля Гиммлера евреями за стратегические материалы с Великобританией и США… и много чего ещё интересного.  

Шарлотта невозмутимо продолжала:

«К лету 1941 года я работала палачом уже чуть ли не полтора столетия, причём в основном в Германии; столько же времени была женщиной-люденом, сверхчеловеком… поэтому неудивительно, что известные тебе персонажи привлекли меня к, скажем так, мистической стороне Endlösung der Judenfrage»

Окончательного решения еврейского вопроса на территории, подконтрольной Третьему рейху и его союзникам во Второй великой войне.

Многозначительно вздохнула – и продолжила, указав на папку на столике:

«Этого гетто официально никогда не существовало, хотя на момент его ликвидации в нём находилось чуть более трёх тысяч евреев. С самого момента его создания вся информация по нему лежала в сейфе рейхсфюрера, а всё дистанционное управление им осуществлял лично граф Вальтер фон Шёнинг…»

Он же граф Антуан де Сен-Жермен – в то время личный помощник Генриха Гиммлера по особо важным поручениям. И Баронессы – аналогично.

Шарлотта бесстрастно продолжала:

«За три дня – с 16 по 18 апреля 1942 года - гетто было ликвидировано. Все его обитатели – до последнего человека - были расстреляны, а вся информация по нему – кроме этого сильно беллетризованного отчёта – уничтожена…»

Сделала небольшую паузу – и усмехнулась:

«Приказ о ликвидации гетто отдал Вильгельм Кубе – генеральный комиссар Белорутении, группенфюрер СС и единственный, кому за пределами Гиммлера и специальной группы СС было известно о существовании этого гетто. Это должен был быть подарок фюреру ко дню рождения 20 апреля…»

«Именно за эту самодеятельность он поплатился жизнью?» - усмехнулся я.

По официальной версии (в которой концы с концами упорно не сходятся), Кубе погиб 22 сентября 1943 в результате взрыва бомбы, заложенной в его постель (!!) киллершей Еленой Мазаник. При этом беременная жена Кубе не пострадала.

Упорно не сходятся в первую очередь потому, что, узнав о гибели Кубе, рейхсфюрер СС Гиммлер публично заявил: «Это просто счастье для отечества»

Шарлотта загадочно улыбнулась – но промолчала. А я осведомился: «А ты во всей этой истории каким боком?». Она спокойно ответила:

«Это была чисто женская операция – ликвидацией гетто руководили и всю основную работу сделали Ирма Бауэр, Лидия Крамер и я…»

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Дед Никанор и Ванда Бергманн

22 апреля 1942 года

Оккупированная вермахтом территория СССР

Дед Никанор как следует размахнулся ремнём, целясь пряжкой в правую ягодицу внучки, как вдруг произошло нечто незапланированное. Категорически, совершенно незапланированное.

Тщательно запертая дверь вдруг тихо скрипнула и в сени мягкими, но уверенными шагами вошла… женщина. Совершенно незнакомая ему женщина.

Высокая, статная жгучая брюнетка; очень красивая, явно физически сильная, незнакомка была необычно (если не вообще оскорбительно для российской деревни) облачена в перехваченный в талии широким армейским ремнём серый брючный костюм, белоснежную блузку и чёрные элегантные полусапожки.

Старик несколько опешил (и даже опустил ремень) – он не привык, чтобы кто-то вторгался в его дом, да еще во время такого священного для него действа, как регулярное наказание внучки.

Но незваной гостье это было, как видно, абсолютно «по барабану». Потому что женщина негромко, но твердо и уверенно – и абсолютно спокойно – приказала деду Никанору:

«Оставь девушку в покое. И отойди в сторону. Не мешай мне ликвидировать последствия твоей дури…».

От такой неслыханной наглости дед Никанор просто осатанел. Даже не осведомившись, откуда взялась незваная гостья и кто, собственно, она такая (что, на самом деле, было бы совсем не лишним) он прошипел сквозь зубы:

«А вот я тебя сейчас угощу кнутом, будешь знать, как лезть не в свое дело!». Отбросил в сторону ремень, снял со стены длинный пастуший кнут и взмахнул им, целясь прямо в грудь незнакомки.

На женщину это не произвело ни малейшего впечатления - она смотрела на деда Никанора со спокойной улыбкой. Было совершенно очевидно, что она ни капельки не боялась ни деда Никанора, ни его кнута.

Несколько удивившись спокойствию незваной гостьи, дед Никанор сильно и резко ударил её кнутом в впечатляющего размера грудь. К немалому изумлению старика, который скотину гонял с раннего детства и потому кнутом владел зер гут, удар пришелся… в воздух.

Брюнетка же. непостижимым образом увернувшись от кнута, сделала шаг вперед и… крепко ухватилась за кнут, сжав в кулаке кожаную полосу его языка. Изумлённый старик попытался вырвать кнут из кулака незнакомки... однако это оказалось всё равно, что пытаться вытащить заготовку из слесарных тисков.

В следующее мгновение словно какая-тот неведомая сила легко, как перышко, вырвала кнут из ладони старика. На мгновение дед Никанор испугался. Стоило незнакомке вернуть удар, на сей раз рукояткой кнута – и прямая и короткая дорога на тот свет старику была бы обеспечена.

Но незнакомка не стала возвращать удар. Легко, почти без видимых усилий, она сломала ручку кнута, а затем разорвала кожаную полосу, после чего выбросила остатки кнута в угол сеней.

Если бы на месте деда Никанора оказался другой человек – более спокойный и менее помешанный на собственной власти и гордыне, то, возможно, все закончилось бы вполне мирно.

Более холодный ум догадался бы, что молодая крепкая женщина явно городского (и заграничного) вида появилась в его избе на оккупированной немцами территории СССР не просто так.

И что её непоколебимая уверенность в себе вполне могла быть обусловлена отменными навыками рукопашного боя и наличием, например, огнестрельного оружия, против которого все кнуты, розги и прочие «ударные инструменты» - и даже топоры и ножи деда Никанора были абсолютно бесполезны.

Если не сказать крайне вредны, так как малейшая угроза безопасности незнакомки вполне могла вызвать немедленное применение этого оружия – с самым неблагоприятным для деда Никанора исходом.

Но, увы, быстрый и эффектный перехват кнута – причём ЖЕНЩИНОЙ вызвал у деда Никанора приступ бешенства такой невероятной силы, что заглушил даже остатки природного здравого смысла (которого в обычных условиях у старика было немало).

Привыкший к абсолютному и беспрекословному подчинению представительниц прекрасного пола (особенно минимум вдвое моложе его), Дед Никанор схватился за стоявший в углу топор, поднял его и бросился на брюнетку с диким воплем «Аааа!!!». Это была грандиозная ошибка, стоившая старику здоровья.

«Деда, не надо!!!» - заорала внучка, поднимаясь на верстаке и боясь, что сейчас дед Никанор в приступе безумной ярости разрубит пополам незваную гостью, посмевшую вмешаться в священнодействие порки и встать на защиту девушки.

Но то, что случилось в следующие секунды, потрясло её гораздо больше. Ибо топор каким-то непостижимым образом улетел к дальней стене; дед Никанор согнулся пополам от чудовищной боли в солнечном сплетении, а незнакомка…

Незнакомка спокойно и уверенно обеими руками крепко ухватила старика за только что обезоруженную ей правую руку… и одним резким движением сломала её в локте.

От невыносимой боли старик заорал, а брюнетка удовлетворённо констатировала: «Всё. Больше никого ты никогда пороть не будешь – ибо не сможешь. И с топором ни на кого не бросишься – по той же причине…»

Затем ловким ударом сапога поставила воющего от жуткой боли деда на колени и совершенно неожиданно представилась:

«Меня зовут Ванда. Ванда Бергманн. Я зондерфюрерин Зондеркоманды К, которая только что вошла в вашу помойку. До меня дошли слухи, что ты тут женщин калечишь кнутом и прочими дивайсами почём зря… вижу, что это очень похоже на правду…»

Глубоко вздохнула – и объявила: «По оккупационным законам за такое преступление полагается виселица на площади… если, конечно, твоя внучка не придумает наказание, которое меня устроит…»

«Выпороть его» - неожиданно жёстко заявила девушка. И объяснила: «Вы правы – он мою маму… свою дочь даже не искалечил, а в могилу свёл… искалечил он бабушку, свою жену…  а если бы Вы не вмешались, и меня бы искалечил – возможно, прямо сейчас…»

«Как выпороть?» - обыденным тоном осведомилась Ванда.

«Кнутом» - спокойно ответила девушка. «Стоя, у столба, до потери сознания…»

Ванда окинула взглядом сени, убедилась в наличии ещё одного кнута, освободила девушку от верёвок и приказала ей: «Раздень его и привяжи к столбу…»

Та кровожадно улыбнулась: «С удовольствием». А Ванда продемонстрировала деду невесть откуда взявшийся Браунинг HiPower и предупредила:

«Дёрнешься – оба колена прострелю. Тогда и ходить не сможешь…»

Девушка поднялась с верстака – порка толком ещё не началась, поэтому двигалась она совершенно свободно. Ванда отпустила руку старика; девушка взяла его за волосы и одним рывком – благо была на полголовы выше его и точно не слабее – поставила на ноги. Дед и не подумал сопротивляться, постоянно косясь на Браунинг в руке Ванды.

Девушка быстро раздела старика, подвела его к столбу, у которого он неоднократно порол кнутом её и всех остальных женщин его семьи и надёжно привязала. После чего указала на него Ванде: «Можете приступать…»

Зондерфюрерин взяла в руки кнут и кровожадно усмехнулась, обращаясь к старику: «Тебе сильно не повезло, дорогой. В прошлой жизни я была старшей надзирательницей Равенсбрюка, поэтому кнутом владею лучше любого пастуха – и уж точно порщика…»

Сделала многозначительную паузу – и ещё более хищным тоном продолжила:

«Кроме того, я ещё и бисексуальна, так что мальчиков обрабатываю с таким же удовольствием, как и девочек…»

Отошла на положенное расстояние, уверенно размахнулась – и приступила к порке. Порола (причём очень умело порола), пока не превратила тело старика в один сплошной синяк. Настолько умело порола, что он всё время порки оставался в полном сознании.

Закончив порку, вопросительно посмотрела на девушку. Та сразу всё поняла, задумалась, немного подумала и решительно кивнула. Ванда кивнула, размахнулась кнутом – и нанесла последний удар. Смертельный, переломив деду Никанору шейный позвонок.

Она умолчала о том, что в Равенсбрюке – а до того в Лихтенбурге – она выполняла обязанности ещё и неофициального палача. Официально ни там, ни там смертной казни не было, поэтому приговорённых к смерти узниц Ванда убивала точным ударом кнута во время официально просто порки. Об этом знали все – отсюда и её заслуженное прозвище Прекрасное чудовище.

Проверив пульс старика и убедившись, что он мёртв (профессиональную медсестру не обманешь), Ванда вздохнула.

 «Боже, как глупо…» - подумала она. «Зачем, ну зачем он бросился на меня… Господи, как же глупо…». Теперь, когда всё было кончено, она не испытывала к старику никакого чувства, кроме жалости. Чисто женской жалости.

Ей вдруг стало действительно безумно жалко этого по-настоящему несчастного старика, который не мог выразить себя иначе, чем через создание собственной «мини-Вселенной» и психологическое подчинение и порабощение девушек и женщин, и чья незаурядная фантазия не нашла себе иного выхода, кроме как изобретение все более и более изощренных приемов унижения человеческой личности и истязаний беззащитного женского и девичьего тела.

Она ощутила себя одновременно судьей, судом присяжных и палачом; как будто это именно она сейчас, за эти несколько минут признала деда Никанора виновным в многочисленных преступлениях против человечности, приговорила его «по совокупности обвинений» к смертной казни и тут же, немедленно, «не отходя от кассы», привела смертный приговор в исполнение.

Хотя на самом деле это было совершенно не так – это было чисто рациональное решение. Ибо она вынуждена была сломать ему руку, иначе после того, как Зондеркоманда К покинет деревню, он точно кого-нибудь убьёт. Скорее всего, свою внучку – и наверняка забьёт кнутом до смерти.

А после того, как она сломала ему руку, она уже не могла оставить его в живых. О чём прямым текстом и сказала его внучке:

«Ты приняла правильное решение – после того, как я лишила его возможности пороть и после такого унижения он всё равно был бы не жилец. Руки на себя наложил бы в считанные дни… и хорошо если до того не спалил бы избу вместе со всеми вами…»

Девушка глубоко и грустно вздохнула, кивнула и предсказуемо спросила:

«Что теперь со мной будет? У меня же только бабка-калека осталась…»

Ванда спокойно и уверенно ответила: «Не волнуйся, я тебя не брошу. Я всё это устроила – поэтому теперь я за тебя отвечаю…». И осведомилась:

«Тебе сколько лет… и, кстати, как тебя зовут-то?»

«Татьяна я» - вздохнула девушка. «Мне девятнадцать исполнится… через неделю»

«Немецкий знаешь?». Таня пожала плечами: «Учила… в школе. Читаю со словарём, речь понимаю…  вроде… кое-как объясниться смогу…»

«Понятно» - усмехнулась зондерфюрерин. «Ладно, поедешь со мной в Берлин, я сделаю тебе новые документы и пристрою к своим друзьям на Александер-плац. У них большая торговая фирма, они много работают на оккупированных территориях. Когда язык подучишь, посмотрим, куда тебя прислонить…»

Татьяна ошалело смотрела на неё, не веря своему счастью. Ванда рассмеялась:

«Ничего личного, милая, просто синдром Лоэнгрина заразителен до невозможности…»

«Синдром Лоэнгрина?» - удивилась девушка.

Ванда загадочно улыбнулась: «Потом расскажу. А пока быстро одевайся– и за мной. Тебе здесь делать больше нечего…»

И тут же добавила: «За бабку-калеку не волнуйся – о ней будет кому позаботиться, я всё организую…»

Повернулась и направилась к двери в совершенно иной мир.