![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
29 ноября 1941 года
Деревня Старая Верейского района Московской области
«Сильно нажали?» - осведомился Колокольцев.
Ирена пожала плечами:
«Физически, возможно, вообще не нажимали. Нам устроили очную ставку – она нормально выглядела. Совершенно нормально – ни синяков, ни ожогов, ни вырванных волос... ни, тем более, переломанных конечностей...»
Колокольцев кивнул. Ему не приходилось общаться с «заплечных дел мастерами» из ГУГБ, но слышать о них приходилось. Как и все палачи, они были ленивы и потому не использовали «меры физического воздействия», если добиться признания можно было легко и быстро чисто психологическими методами. Ибо первое правило чекистов гласило - работать максимально быстро, результативно... и с минимальными усилиями.
Ирена продолжала:
«Однако оговорила она всех, кого знала. Моя ситуация была вообще безнадёжной – за день до своего ареста она дала мне почитать книгу по эзотерике...»
Которая запросто могла считаться – и считалась – антисоветской литературой. И, таким образом, подпадала под статью 54-10 УК Украинской ССР.
Переводчица вздохнула: «... в общем, через пару дней замели и меня. Как сейчас помню – восемнадцатого июня. Последующие пять дней были самыми длинными – и самыми жуткими – в моей жизни...»
И неожиданно жёстко добавила:
«У меня всегда был стержень... из крупповской стали, как говорил мой муж. Возможно, закалённой и еженедельной поркой тоже...»
Колокольцев снова кивнул: «Возможно».
Ирена продолжала: «Я с самого начала решила, что ни в чём не признаюсь, ничего не подпишу и никого не оговорю – даже если умру под пытками. Ибо умирать и так, и так – я сразу это поняла... точнее, почувствовала...»
Что, в конечном итоге, её и спасло. Хотя и не только это.
«... так лучше уж с чистой совестью»
Сделала очередной глубокий вдох, собралась с силами и продолжила:
«Когда меня раздели догола и начали бить, я вспомнила домашнюю порку – и решила сделать то же, что делала тогда. Получать удовольствие от процесса...»
«Эротизация физического насилия» - с огромным уважением произнёс Колокольцев. «Мощнейший механизм психологической защиты...»
И нападения тоже. Ибо оказывает такое давление на палачей, что те начинают пытаемую бояться. И потому просто не могут применить калечащие пытки... да и многие другие.
Ирена продолжала:
«Конечно, мне сильно повезло. Капитан госбезопасности[1], который вёл допрос, оказался эстетом... ну, или просто очень восприимчивым к женской красоте. И потому и сам не смог меня искалечить – и своим подчинённым не позволил. Поэтому мне пришлось испытать довольно ограниченный арсенал пыток...»
Она запнулась, глубоко вздохнула – и перечислила:
«Всё время я была полностью обнажена – они даже всю мою одежду куда-то забрали. Видимо, уж очень им нравилось созерцать мою наготу.»
Колокольцев уже давно научился «видеть сквозь женскую одежду», поэтому это его совершенно не удивило. Ирена продолжала:
«Мне устроили конвейер – допрашивали много часов подряд стоя, на коленях, на цыпочках или сидя на самом краешке стула; светили мощной лампой в лицо; не давали ни есть, ни пить, ни спать практически – меня потом медики люфтваффе с трудом выходили...»
Глубоко вздохнула – и продолжила: «... избивали резиновыми дубинками, практически не оставляющими следов; надевали противогаз и перекрывали доступ воздуха; опускали головой в ведро с водой, связывали ласточкой...»
Примитивная, но очень эффективная пытка. Подследственную клали на живот, веревкой зажимали рот, привязывая ее к согнутым в коленях ногам.
Тело пытаемой при этом напоминало выгнутую дугу, при которой фиксировалась голова и загнутые к ней назад ноги. В таком положении её могли держать часами, обещая развязать в обмен на признание вины и показания против родных, близких и знакомых...
Ирене действительно повезло. Ибо её не насиловали (редкая арестованная женщина избегала этого кошмара – причём в групповом варианте; и хорошо если не заражёнными венерическими заболеваниями уголовниками); не помещали в камеру с голодными крысами; не сажали на раскалённую плиту (вопреки советскому агитпропу, этим «развлекалось» не гестапо, а НКВД).
Не закрывали в шкаф – и, тем более, в нишу. В нише человек, как правило, чувствовал себя не просто замкнутым, а практически замурованным заживо. Не били пряжками ремня (любимое «развлечение» женщин-следачек в НКВД). Не тушили о её груди, соски и прочие нежные места сигареты. Не сажали на муравейник нагишом.
Не пытали громким звуком при помощи рупора, подставленного к уху человека, в результате чего пытаемый лишался слуха или просто сходил с ума. Не загоняли иглы под ногти – тем более, раскалённые; не зажимали пальцы в тисках – на ногах и на левой руке, ибо правой нужно будет подписать признание и оговор...
Человеку, не знакомому с реалиями большевистского и нацистского тоталитарных режимов, очень трудно понять, почему обычные в НКВД истязания с целью добиться признаний в гестапо были просто немыслимы. Как и просто патологическое стремление к изобретению совершенно фантастических обвинений и не менее фантастических «антисоветских организаций».
Ларчик открывался просто – если большевики полностью уничтожили дореволюционную правоохранительную систему (полиция-прокуратура-суд), то нацисты приняли её на работу практически в полном составе.
Даже в гестапо (не говоря уже о Крипо) подавляющее большинство детективов было «старыми кадрами», а среди работников прокуратуры и суда таковых было вообще сто процентов.
Поэтому в Третьем рейхе и первые, и вторые, и третьи работали в строгом соответствии с законами. Нацистскими законами, но законами. Никакого произвола не было и быть не могло – этого не допускала знаменитая этика германских правоохранителей.
Именно поэтому даже на оккупированных территориях, задержанных... отпускали на свободу, если против них не было убедительных улик. Применять пытки никому и в голову не приходило – «чудили» либо местные кадры (многие из которых ранее работали в НКВД), либо дилетанты из вермахта или ваффен-СС, которые не могли или не хотели дождаться профессионалов.
В НКВД же даже понятия этики (тем более, законности) не существовало от слова совсем. Ибо работали там «пролетарские кадры», которые и слыхом не слыхивали о чести, морали, нравственности, этике, правилах работы полиции и следствия.
В них не было ничего, кроме тупого повиновения начальству и желания максимально выслужиться – потому и «изобретали» они несуществующие организации. И совершенно безумные, фантастические обвинения.
В гестапо никто вообще бы не понял, как такое возможно, ибо детективы государственной тайной полиции Третьего рейха были хоть и политическими, но всё равно сыскарями. Полицейскими. Служителями закона.
А следователь нацистской прокуратуры без колебаний «заворачивал» обвинения, не подкреплённые необходимыми доказательствами (признания и прочие показания под пыткой таковыми, разумеется, не считались).
«Тройки» НКВД и прочие псевдо-судебные советские структуры пачками штамповали смертные приговоры... а в Третьем рейхе даже печально знаменитый Имперский народный суд (даже при приснопамятном Роланде Фрейслере) без колебаний оправдывал обвиняемых, если считал доказательства недостаточными.
В общем, как говорится, «почувствуйте разницу». Космическую разницу между большевистским СССР и нацистским Третьим рейхом...
«А потом мне во второй раз несказанно повезло» - задумчиво констатировала Ирена. «Ибо опоздай парашютисты люфтваффе хотя бы на сутки – мы бы сейчас с тобой не разговаривали...»
Колокольцев кивнул. Ибо прекрасно знал, что в этом случае Ирена Лилиенталь угодила бы в гораздо худшие жернова, чем её соплеменники, депортированные из АССР Немцев Поволжья двумя месяцами позднее. В смертоносные, убийственные жернова. Жернова чудовищных по своей жестокости Львовских расстрелов...
