Кузина

[blacksunmartyrs]

26 июля 1941 года

Минск, рейхскомиссариат Остланд

«Теста на профпригодность?» - удивился Артур Небе.

Колокольцев объяснил, попутно рассказав и об Операции Карфаген – иначе его партнёр ничего бы не понял… а в данной ситуации это было недопустимо.

Шеф Крипо потряс головой, словно стряхивая наваждение… не получилось… после чего добыл из шкафа бутылку местной водки (он всегда считал, что чем проще, тем лучше), налил себе полстакана, залпом выпил (по-ирландски, не закусывая), после чего откинулся на спинку кресла:

«М-да…а… значит, не всё, что в гимназии нам священники вещали – чушь собачья…». Глубоко вздохнул и покачал головой:

«Нет, с паранормальным мне, конечно, приходилось сталкиваться – и не раз… всем детективам приходится рано или поздно, но такое…». Он запнулся, помолчал и осведомился: «Ты уверен, что нужен именно такой тест?».

Колокольцев кивнул:

«Профессиональный демонолог, лучший в Европе, утверждает, что сработает только подобное подобным. Бойцы моей Зондеркоманды К должны сделать нечто совершенно запредельное… немыслимое – только тогда они смогут противостоять такому Злу…»

Небе пожал плечами: «Очень может быть…». И усмехнулся:

«Сочувствую… тебе придётся пойти против самого себя… ты же обычно людей спасаешь… или не пойти?». Ибо до него дошло. Колокольцев спокойно ответил:

«Ты всё правильно понял – я отберу тех, кто уже не жильцы и дам им максимально милосердную смерть. А твои люди будут ни сном, ни духом при прохождении теста…»

Генерал СС кивнул – и осведомился: «Объекты в гетто возьмёшь?». Колокольцев кивнул: «Естественно. Там с первого дня больничка работает - бургомистр настоял, чтобы эпидемии на корню пресечь… так что главврач должен знать…»

Бургомистр Минска Витовт Тумаш совместно с военным комендантом города подписал приказ о создании Минского гетто.

Небе снова кивнул – и осведомился: «Когда тебе их собрать?». Колокольцев спокойно ответил: «Завтра к вечеру… часам к шести».

«Будут» - уверенно пообещал командир Эйнзацгруппы В. Колокольцев кивнул – и откланялся. Однако на душе у него было погано – хоть и милосердная, но всё равно смерть, поэтому он крайне негативно относился к любой эвтаназии.

Поэтому он отказался от любезно предложенного бригадефюрером трофейного советского лимузина Зис-101, брошенного каким-то высокопоставленным советским чиновником (на неприметной Эмке удирать от победоносных вермахта и особенно ваффен-СС было куда как сподручнее).

И решил пройтись пешком (благо выделенный ему VIP-дом высшего руководителя полиции и СС был всего в получасе ходьбы). Небе знал об этом, но роскошный лимузин всё же выделил. И не из соображений престижа и «понтов» (это был не его стиль совсем), а просто потому, что он – как и практически все оккупанты – был одержим страхом. Животным страхом за свою жизнь.

Одержим страхом потому, что (спасибо оголтелой и безумной нацистской пропаганде), все аборигены оккупантами как угроза, и этот страх сопровождал немцев везде, где бы они ни оказывались в Минске.

После захода солнца им позволялось выходить на улицу лишь группами как минимум по двое, причем всегда нужно было помнить о возможности нападения (которая существовала лишь в их воображении).

Иррационально (ибо подполье было практически бессильно) считалось, что даже за сотни километров от линии фронта было небезопасно. Подозрительность и страх царили среди оккупантов: они рассматривали местных жителей как не заслуживающих доверия.

В Варшаве оккупанты совершенно не боялись за свою жизнь, хотя тамошнее подполье было не чета минскому, а вот в Минске им было страшно с самых первых дней оккупации. Основываясь на иррациональных и субъективных мотивах, оккупанты были убеждены, что оно испытывает постоянную угрозу извне: все местные казались злобными и опасными врагами.

На самом деле, бояться им было решительно нечего, ибо город вот уже месяц как был в руках вермахта, а поскольку бывшая столица бывшей Советской Белоруссии была выбрана рейхсминистерством Восточных территорий в качестве столицы генерального округа “Белоруссия” в составе рейхскомиссариата “Остланд”, зачистили его (совместными усилиями вермахта, Эйнзацгруппы В и много кого ещё) по-немецки тщательным образом.

Когда Колокольцев отказался от авто, Небе (в соответствии с Положением СС о действиях на оккупированных территориях) предложил охрану... на что Колокольцев только рассмеялся.

Ибо ему довелось побывать в таких переделках (от Испании до той же Белоруссии), что никакой охране СС и не снилось, а позволять шпионить за собой людям Артура Небе (главы криминальной полиции рейха, между прочим) он категорически не собирался.

Тем более что после пятнадцати лет службы в разведке ОГПУ-НКВД и почти тринадцати в системе СД-гестапо-РСХА его чувство опасности было настолько развитым, что... в общем, ему было совершенно нечего бояться даже на гораздо более враждебной и опасной территории, чем оккупированный Минск.

Чувство сработало примерно через полтора квартала от штаб-квартиры эйнзацгруппы. При этом это было ощущение... нет, не опасности. Просто он почувствовал, что кто-то за ним идёт, как говорят в России (и в Белоруссии тоже) по его душу. Причём кто-то явно в единственном числе.

Он мгновенно («на автомате») обернулся и столь же автоматически положил... нет, не ладонь, а всего-навсего большой и указательный палец. И не на рукоятку пистолета, хотя в правом кармане его офицерских галифе покоился надёжный Вальтер-РРК. Его «запасной ствол» особой конструкции (под 9-мм патрон парабеллум), специально разработанный для спецназа вермахта и СС.

А на рукоятку спрятанного в рукаве специально пошитого офицерского кителя тонкого метательного ножа – изящного, элегантного и убийственно-эффективного творения... нет, не сумрачного немецкого гения. А испанских оружейников Толедо – один из трофеев, которые он привёз с собой с «невидимого фронта» гражданской войны в Испании.

За десять метров Колокольцев сбивал этим ножом (на самом деле, скорее стилетом) влёт зазевавшегося голубя, а за двадцать валил любого противника точным попаданием в горло. Причём не просто в горло, а перерубая шейный позвонок, вызывая мгновенную смерть «объекта».

И остолбенел. Реально остолбенел. Ибо... этого просто не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. Вообще. Совсем. Он был готов увидеть кого угодно – хоть Рейнгарда Гейдриха, хоть даже самого Генриха Гиммлера... только не...

Ослепительно-приветливо улыбаясь, к нему величественно-царственной походкой иудейской королевы (которой позавидовала бы сама Царица Савская) шла... нет, плыла над плебейской минской мостовой... нет, он точно сошёл с ума от перенапряжения последних дней. Ибо такого точно не могло быть – никогда.

На него приветливым, очень женственным, ласковым и вместе с тем, завораживающе-колдовским взглядом смотрели бездонно-карие глаза... нет, это было просто невозможно.

Она остановилась шагах в трёх от него – достаточно близко, чтобы он ощутил пьянящий аромат её духов. Генерала Жакмино, если быть более точным – великого творения великого парфюмера ХХ столетия Жозефа Мари Франсуа Спотюрно. Всемирно известного как Франсуа Коти.

Причём совершенно уникальной версии – таких духов было выпущено всего-то полсотни флаконов. Один из которых он в порыве очередного романтического безумия подарил десятого ноября 1938 года... этой женщине.

Перед ним во всём своём царственно-колдовском великолепии стояла женщина, которой в оккупированном Минске просто не могло быть. Никаким образом. Совсем. Вообще. Никогда.

Сара Бернштейн. Женщина, которую он спас во время омерзительного еврейского погрома 1938 года. Погрома, который впоследствии получил совершенно на его взгляд не подходящее название Kristallnacht – Хрустальная ночь. Её и её тогда 12-летнюю дочь Анну.

«Здравствуйте, господин подполковник» - до головокружения знакомым голосом произнесла женщина. «Нет, Вы не сошли с ума... и это никакое не чудо...»

Колокольцев изумлённо уставился на женщину. Язык по-прежнему категорически отказывался его слушаться. Она объяснила: «Нет, я не Сара Бернштейн, которая, кстати, передаёт Вам самый тёплый привет... как и её дочь Анна»

Сделала ну очень театральную паузу – и представилась: «Я её двоюродная сестра по матери. Меня зовут Эстер. Эстер Розенфельд... хотя по понятным причинам, я предпочитаю, чтобы ко мне обращались по моему новому имени. Татьяна Александровна ЖуравлёваоР»

Глубоко вздохнула и продолжила: «Мы с Сарой погодки и ну просто очень похожи. Плюс немного грима – я в юности долго играла в любительском театре...»

«Понятно». К Колокольцеву вернулся дар речи – так же неожиданно, как и пропал. А Эстер неожиданно и как-то по-женски робко спросила... точнее попросила: «Вы не будете против, если я возьму Вас под руку? Я бы хотела составить Вам компанию... в вашей променаде»

Колокольцев улыбнулся и покачал головой: «Ни в коей мере. Прошу...»

Попутно заметив, что еврейка в оккупированном Минске, прогуливающаяся под руку с офицером СС и сотрудником РСХА, в жилах которого лишь восьмушка немецкой крови... в общем, вот в таком мире он уже давно обитал. Так давно, что уже перестал удивляться... да почти что чему угодно.

Эстер взяла его под руку. Её прикосновение было мягким, тёплым, очень женственным... и настолько сногсшибательно-эротичным, что Колокольцев чуть не потерял голову от желания.

Последнее, впрочем, было неудивительно совершенно, ибо и война вообще, и его, скажем так, особые задания, и регулярное общение с не-совсем-людьми и с совсем-не-людьми усиливали его и без того неслабое либидо где-то на порядок.

В результате он периодически не только устраивал со своей женой в супружеской постели такие феерии, что Кама-Сутре и не снилось, но и, как говорят в России, трахал всё, что двигалось. Разумеется, женского пола... однако и таких дамочек, по сравнению с которыми самые жуткие демонессы – святые праведники.

Ирма Бауэр – его теперь уже вполне законная жена (Гейдрих с Гиммлером его таки додавили) – смотрела на это сквозь пальцы, со смехом объявляя, что лучше уж делить с другими отменнейший стейк (а по части покушать она была очень даже), чем грызть кость в одиночестве.

Он не сомневался ни на секунду, что Эстер прыгнет к нему в постель при первой же возможности - а если таковой не представится, она найдёт способ оную организовать.

И потому, что он ей нравился, и чтобы, как говориться, сравняться с сестрой (с которой они, как и всякие погодки, соревновались всегда и во всём) ... и чтобы, как говориться, «сделать маленькую бячку» Третьему рейху. Для которого секс между еврейкой и «истинным арийцем» был сильным психологическим ударом.

Однако перед этим надо было кое-что прояснить. Впрочем, Колокольцев, обладавший колоссальным опытом общения с женщинами, решил начать, как говорится, издалека: «Эстер... Роскошное имя. Путеводная звезда. Богиня войны, любви и плодородия...»

И, не давая Татьяне Александровне опомниться, продолжил:

«Женщины с таким именем обладают железобетонным внутренним стержнем и потому многого добиваются. Эстер – обычно скромная, закрытая, умная и несколько высокомерная женщина, не без оснований считающая себя более сильной, чем окружающие её люди – причём обоего пола...»

Сделал театральную паузу (в своё время у Гейдриха научился) и продолжил:

«Волевая, практичная, прагматичная и в хорошем смысле расчётливая, надёжная и преданная своим, она отличается отменным физическим здоровьем и непоколебимой психикой. Жёсткая и властная, она быстро берёт окружающих в ежовые рукавицы, выбраться из которых, скажем так, малореально. В профессиональной сфере Эстер более всего подойдёт предпринимательство, политика... ну или дипломатия».

Эстер изумлённо посмотрела на него. И кивнула: «Всё так... но, могу я узнать, откуда столь глубокие познания в еврейских именах?»

«Белостокский раввин Шломо Бен-Барух был моим учителем» - спокойно ответил Колокольцев. «Точнее, одним из…»

Эстер сильно удивилась – но виду не подала. Неожиданно осведомилась:

«Ирма… по-прежнему...» - она запнулась.

Колокольцев покачал головой: «Да нет, конечно. Она настолько достала своё лагерное начальство... причём везде...»

Заговорщически вздохнул и объяснил: «... что они уговорили Гейдриха перевести её на работу в РСХА. На должность криминальинспекторин... Так что теперь мы с ней в некотором роде коллеги...»

И не без гордости добавил: «В первый же рабочий день она за несколько часов раскрыла дело, над которым гестапо и Крипо безрезультатно бились полгода. А потом... в общем, у неё теперь в РСХА прозвище Фройляйн-24... теперь, впрочем, уже Фрау-24»

«Это как?» - удивлённо спросила Эстер.

Колокольцев объяснил: «Это значит, что она любое дело раскрывает менее, чем за 24 часа. Причём, где она сейчас проводит больше времени – в гестапо или в Крипо, я, честно говоря, уже сам не знаю...»

После того, как 27 сентября 1939 года политическая и уголовная полиция Германии вошли в состав РСХА - Главного управления имперской безопасности – это особого значения уже не имело.

«Впечатляет» - с уважением вздохнула Эстер. Колокольцев, удовлетворённо улыбнувшись (ибо первый этап разговора завершился успешно) перешёл ко второй части в некотором роде таки марлезонского балета:

«Могу ли я узнать, где Сара ныне обитает?»

Он прекрасно знал, где – ибо сам её туда и отправил чуть менее трёх лет назад (с одобрения Гиммлера). Ему было интересно, знает ли Эстер об Операции Тоннель – и если знает, то что именно.

Эстер кивнула: «Конечно. В Лондоне. Кстати...»

Ещё одна театральнейшая пауза.

«... год назад она побывала в Минске...»

«Вот как...» - на этот раз уже удивился Колокольцев. Ибо что она забыла в Минске, работая против Третьего рейха… видимо, большевиков она любила не менее сильно и нежно, чем нацистов.

Что было неудивительно – он не раз и не два использовал её, чтобы проинформировать и Мензиса, и Черчилля, и короля Георга IV об экзистенциальной большевистской угрозе. Видимо, до неё достучался…

«И что она ещё просила мне передать... кроме привета?» - осведомился Колокольцев. Который успел убедиться в определённых мистических способностях Сары и потому не удивился тому, что она была уверена в том, что её сестра встретится с ним... когда-нибудь.

«Она просила передать» - спокойно ответила Сара, «что у Вас в Лондоне теперь есть друзья. И не только в еврейском сообществе...»

А вот это было уже очень интересно. Ибо даже после того, как он оказал немалую услугу Соединённому Королевству, раскрыв тайну миссии Рудольфа Гесса, ни Мензис, ни Черчилль не стали его друзьями… никто не стал и даже не мог стать, на самом деле. Кроме одного человека… и, если Сара вышла на него… перспективы открывались просто феерические.

«А как Анна?» - совершенно искренне спросил Колокольцев. Своих детей у него не было (вот только этого ему при его жизни не хватало), но к Анечке (как он про себя назвал тогда 12-летнюю дочь Сары) он привязался неожиданно быстро и прочно. Она к нему ещё больше, что его серьёзно напрягало.

Он, конечно, знал, как – ибо виделся с Анной чуть более двух месяцев назад – но Эстер явно была не в курсе Операции Тоннель…  и потому нужно было продолжать держать её в неведении.

«Прекрасно» - рассмеялась Эстер. «Успешно сводит с ума администрацию и преподавателей Лондонской Школы для Девочек...»

Колокольцев усмехнулся, но промолчал. Про себя отметив, что практичная Сара каким-то невероятным образом умудрилась устроить своё чадо в одну из лучших независимых (в смысле, от общегосударственной школьной системы) школ не только Лондона, но и вообще Британии.

«Кстати» - осведомился он, «а как Вы меня узнали?»

Естественный – и едва ли не важнейший – вопрос.

«Всё очень просто» - улыбнулась Эстер. «Во-первых, Сара великолепная портретистка. Оказавшись в Лондоне… на самом деле, ещё в Дублине, она первым делом нарисовала по памяти Ваш портрет. Сфоткала... и теперь постоянно носит с собой в сумочке...»

«Неудивительно» - подумал Колокольцев и мысленно прикинул, чем это ему грозит. Решив, что, скорее всего, ничем, ибо фотка явно запрятана надёжно, а в МИ-6 и так его фоток навалом, успокоился. Однако с некоторым неудовольствием отметил, что Сара Бернштейн (ныне Абигайль Дойл) не удосужилась проинформировать его об этом своём таланте… видимо, как раз поэтому.

Эстер между тем продолжала: «Показала мне... а у меня память хорошая... да и как такое забудешь, когда сестра и всё такое...»

Многозначительно вздохнула и продолжила:

«... а здесь уже... в общем, ещё пару дней назад в оккупационный комиссариат пришла телеграмма из рейхсминистерства Восточных территорий о Вашем визите с требованием оказать полное содействие и всё такое...»

«Течёт из всех щелей» - раздражённо подумал Колокольцев. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, ибо штат комиссариата комплектовался из поляков, западных белорусов и прочей публики, представление которой о режиме секретности было, мягко говоря, совсем не таким, как у немцев... впрочем, и последние тоже, случалось, болтали налево и направо.

«У Вас хорошо поставлена разведка» - с уважением констатировал Колокольцев.

«Положение обязывает» - улыбнулась Эстер. И, взглянув на изумлённое лицо Колокольцева, поспешила объяснить: «По документам я украинка, поэтому распоряжения насчёт евреев меня не касаются. Тем не менее, я сотрудничаю с еврейской общиной Минска... и не только Минска...»

«Выполняя функции внешней разведки?» - улыбнулся Колокольцев. Прекрасно понимая, что это был не вопрос, а констатация факта.

Она кивнула. «Поэтому...»

Эстер запнулась. Колокольцев закончил за неё:

«Вы дождались моего появления, догадавшись, что я всенепременно загляну в штаб-квартиру Полиции безопасности и СС ...»

В которой находился и штаб эйнзацгруппы В.

«... и встретились со мной, чтобы узнать...»

На этот раз за него закончила Эстер.

«... что ожидает еврейское население Белоруссии»

На самом деле, не только это, конечно. И не узнать… а получить от Колокольцева охранную грамоту. Его визитку, с которой в рейхе она могла не бояться никого и ничего… и преспокойно работать на МИ-6.

«Ай да Сара… в смысле Абигайль» - с уважением подумал Колокольцев. «В разведке всего ничего… три года – это вообще не срок… а уже такие операции проворачивает…»

Однако заданный Эстер вопрос был настолько экзистенциальным, что Колокольцев счёл нужным на него ответить. Ибо хотя Сара знала этот ответ – он ей его озвучил ещё в середине мая… но то ли не поверила, то ли не сочла нужным передать его кузине. Ибо это Эстер работала на неё – а не наоборот… и такими были циничные правила работы всех спецслужб.