Пророчество

Как ни странно, за шесть ходок за линию фронта у меня ни разу не было ощущения близости Смерти – не говоря уже о том, чтобы встретиться с Ней лицом к лицу. Возможно, потому, что моим главным оружием были моя «подростковая» внешность (я выглядел максимум на пятнадцать лет) и моё свободное владение французским языком.

Достаточно «подростковая» и достаточно свободное, чтобы противостоявшие нам британцы принимали меня за местного подростка (которые поголовно были на их стороне) и не обращали на меня никакого внимания.

Что позволяло мне в высшей степени успешно выполнять задания (подозреваю, что в разведвзвод меня взяли в первую очередь именно по вышеописанным причинам). В основном подслушивать (английским я тоже владел свободно) … хотя приходилось и документы красть и языков брать.

И убивать. В общей сложности на мне шесть ликвидированных солдат и офицеров противника. Ликвидированных гарротой, сделанной специально для меня инструктором-буром. И невероятно эффективной (убивает за пару минут) - и совершенно незаметной – не найти даже самым тщательным обыском. Которого ни разу не было (см. выше).

Что я чувствовал, убивая? Ничего. То есть, вообще ничего. Ибо инструктора-буры научили меня единственно правильному отношению к противнику: как к неодушевлённому объекту.

С которым нужно поступать в соответствии с полученным заданием. Либо избегать (в основном); либо доставлять к своим (если языка) … либо уничтожать. Вообще без эмоций – ну не испытываете же вы какие-либо эмоции по отношению к яме, ведру с водой… или к сорняку. Это отношение существенно повлияло на мою последующую жизнь…  впрочем, об этом чуть позже.

После возвращения из второй ходки фельдфебель Петер Шмидт, на глазах которого я снял гарротой часового (это была моя первая ликвидация) изумлённо-восхищённо покачал головой и неожиданно заявил:

«Из тебя получился бы выдающийся палач - ты впечатлил бы и моего великого предка… тем более, что имя у тебя самое подходящее…».

После чего рассказал, что он потомок знаменитого нюрнбергского палача XVI-XVII веков Франца Шмидта по прозвищу Мастер Франц. Автора единственного палаческого дневника - и потому знаменитого.

Тогда я не придал этому никакого значения – а зря. Ибо его пророчество (хотя и не совсем так, как он предполагал) исполнилось спустя двадцать лет… впрочем, об этом чуть позже.

Очень грустная история

 Со Смертью я встретился в свой условно-выходной день, положенный после возвращения из уже третьей ходки за линию фронта. Организовал мне эту встречу до того незнакомый мне гауптман из дивизионного отдела пропаганды.

«Вы Франц Кёниг?» - осведомился он, словно из ниоткуда материализовавшись в моей палатке. «С утра был» - спокойно ответил я. «Чем могу быть полезен?»

Хотя на мне была фельдграу ефрейтора (после второй ходки меня повысили в звании), моё статус в кайзеровской армии был несколько неопределённым… да и, по сути, я был совершенно штатским человеком – несмотря на подготовку в военно-спортивном клубе и почти месячный опыт службы в армейской разведке.

Кроме того, гауптман совершенно очевидно был классической тыловой крысой, а я уже заработал (и получил) две боевые награды - Железный крест (второго класса) и баварский Крест военных заслуг. Поэтому я отнёсся к нему без какого-либо уважения… да и дальше, чем в тыл к британцам, всё равно не пошлют.

Гауптман представился: «Капитан Эрнст Лемке. Зам начальника дивизионного отдела пропаганды. Вы будете нам очень полезны, если напишете для нас статью об одном французском преступнике, которого наш военно-полевой суд приговорил к расстрелу. Приговор будет приведён в исполнение на закате…»

Просьба меня не удивила – ибо я был уже весьма известным и криминальным, и военным журналистом, а отдел пропаганды отчаянно нуждался в истории, которая показала бы нашу армию (находившуюся в весьма плачевном состоянии) в максимально доблестном и привлекательном свете.

Поскольку хороших военных новостей с фронта ожидать было бы наивно, торжество справедливости и правосудия в результате действий германской военной полиции и военного суда были бы… в общем, это называется на безрыбье и рак рыба.

Поскольку в своей ипостаси военкора (которая никуда не делась, несмотря на мои регулярные эскапады за линией фронта) я подчинялся как раз вот именно этому отделу, отказаться я не мог. Поэтому я обречённо вздохнул: «Сделаю»

И задал совершенно естественный вопрос: «С протоколами следствия и суда я могу ознакомиться?». Капитан Лемке кивнул, добыл из портфеля две папки и протянул мне. Я быстро ознакомился с материалами… которых было не густо.

Приговорённого звали Жак Башелье; ему было сорок девять лет; в армию его не призвали из-за хронических проблем со здоровьем; он был владельцем небольшого магазинчика в городе, где был расквартирован штаб дивизии – и потому патрулирование было… серьёзным.

Судя по материалам следствия и суда (на удивление объективным для оккупированных территорий), третьего дня он по пьяни изнасиловал и задушил некую Франсуазу Дефоссе, тридцати четырёх лет, мать двоих детей.

Поскольку армейский патруль обнаружил его в стельку пьяного со спущенными штанами и кальсонами, храпящего на ещё совсем тёплом трупе убитой им женщины (патруль привлекли её крики – но они опоздали), в его виновности сомнений не было… да он и не отрицал своей вины.

Я отложил в сторону папки и покачал головой: «Из этого никакой каши не сваришь… тем более, полезного для дела нашей пропаганды. Мне нужно поговорить с ним… и присутствовать при расстреле…»

Гауптман Лемке кивнул: «Мы предполагали, что Вы это попросите, поэтому у меня есть все необходимые разрешения и полномочия»

Смертник предсказуемо содержался на дивизионной гауптвахте. Лемке предложил надеть на него наручники или выделить мне достаточно сильного и ловкого солдата в качестве охранника, но я покачал головой:

«Вам наверняка известно, что я достаточно подготовлен для того, чтобы снимать вооружённых часовых и брать вооружённых языков за линией фронта – и что я это уже делал…»

Капитан с уважением посмотрел на две мои боевые награды – и кивнул.

Жак Башелье оказался невысоким сутулым мужичонкой (как он справился с крупной сильной женщиной было для меня глубочайшей загадкой); выглядел он намного старше своего возраста – лет на 55 как минимум…  впрочем, смертный приговор ещё и не так меняет людей (это я знал из книги по криминальной психологии).

Я поздоровался и представился, назвав своё имя, звание и должность. Смертник удивлённо покачал головой: «Вот не знал, что за газетные статьи боши боевые награды дают…»

Я спокойно ответил: «Я не только… и не столько военкор. Награды за операции за линией фронта – я служу в армейской разведке…»

Жак Башелье – уже с уважением – кивнул и грустно вздохнул: «А я вот в армию не попал… по здоровью. Очень жаль… лучше было бы от вас смерть принять с оружием в руках, чем вот так…»

И предсказуемо осведомился: «Вас интересует, как так получилось, что я…» - он махнул рукой. Я кивнул. Смертник пожал плечами: «Я тихий и спокойный, мухи не обижу… когда трезвый. А когда выпью… просто зверь какой-то…»

Обычное дело – таких миллионы… да и среди насильников немало.

«Почему убили?» - будничным тоном осведомился я.

«Я не хотел… совсем не хотел» - честно признался он. «Но она кричать стала, я испугался, что патруль услышит… я просто хотел, чтобы она замолчала» - грустно добавил он.

Такое не редкость… только вот суд это (справедливо) не считает смягчающим вину обстоятельством. И потому безжалостно отправляет на гильотину – если во Франции или в Германии, на виселицу – если в Великобритании… или на расстрел (если на оккупированных территориях).

Смертник грустно вздохнул – и продолжил: «Видимо я сильно перебрал… как кончил, и она замолчала, тут же отключился. Пришёл в себя уже здесь…»

Статья всё равно не складывалась, поэтому я попросил: «Расскажите мне от себе – с самого детства и до сегодняшнего дня…»

Жак Башелье изумлённо покачал головой: «Надо же… единственный, кому история моей жизни оказалась интересна – солдат армии противника…»

После чего довольно ожидаемо спросил: «Где так научились говорить по-французски?». Я спокойно ответил: «Я закончил гуманитарную гимназию – одну из лучших в Баварии; кроме того, у меня был домашний учитель…»

Смертник кивнул, грустно вздохнул – и рассказал мне свою историю. После чего статья сложилась у меня в голове практически мгновенно.

Попрощавшись с приговорённым, я вернулся на КП батальона, расчехлил своё тоже типа оружие (пишущую машинку Mignon производства фирмы Olympia-Werke) … и быстро написал довольно грустную историю.

Историю о том, как алкоголь сгубил, в общем, очень неплохого человека и – пусть и опосредовано – оставил двоих всё ещё маленьких – восемь и десять лет - детей без любящей, заботливой и работящей мамы. И о том, как немецкий военно-полевой суд был вынужден – хотя и скрепя сердце – вынести смертный приговор, единственно возможный в данной ситуации.

Капитан Лемке внимательно прочитал черновик статьи и с уважением кивнул: «Просто идеально… неудивительно, что Вас так знают и ценят…»

Я покачал головой: «Финала не хватает – поэтому я обязательно должен присутствовать при приведении приговора в исполнение…»

Капитан кивнул – а мне и в голову не могло прийти, как это изменит… нет, наверное, всё же определит всю мою последующую жизнь.

Улыбка Смерти

По неясной причине приговорённого решили расстрелять на закате (а не на рассвете, как обычно). Возможно, потому, что это было символично: закатилось солнце – закатилась жизнь…

Как бы то ни было, сразу же после нашего разговора Жак Башелье отправился копать себе могилу – обычное дело для приговорённого к смерти. Место было выбрано на окраине заброшенного деревенского кладбища; при этом было решено, что место захоронения никак не будет обозначено (обычная практика).

Смертник справился с работой на удивление быстро, так что у него ещё осталось время пообщаться с кюре – настоятелем городского храма святого Мартина Турского. Когда солнце начало клониться к закату, на место казни прибыла расстрельная команда – шесть солдат во главе с лейтенантом плюс врач.

К палачам присоединилась высокая сухощавая женщина лет шестидесяти или около того – видимо, мама жертвы, пожелавшая присутствовать при казни убийцы её дочери. Ей было дано такое право, что я немедленно включил в свою статью, заказанную мне дивизионным отделом пропаганды.  

Увидев её, Жак Башелье подошёл к ней, опустился перед ней на колени и совершенно искренне – в этом у меня не было ни малейшего сомнения – раскаялся в содеянном и попросил у неё прощения. К моему удивлению, она кивнула: «Я прощаю тебя – умри с миром…»

Кюре добыл… не очень понятно, откуда молитвенник и приступил к чтению молитв. Читал по-латыни, с которой у меня было не ахти, поэтому я мало что понял. Смертник подошёл было к краю могилы, но командовавший расстрелом лейтенант покачал головой: «Три шага ко мне».

И объяснил: «Врач должен констатировать смерть – я не намерен Вас закопать живьём…». Жак Башелье кивнул – и выполнил приказ. Ему предложили завязать глаза – он отказался. Предложили спиртного, он покачал головой: «У меня от зелёного змия одни беды». Предложили расстрелять в спину – он снова отказался: «Хоть я и насильник, и убийца – но смерть встречу лицом к лицу…»

Встал в указанное ему место лицом к палачам, заложил руки за спину, усмехнулся… и тут я увидел Смерть. Огромного роста… метров пять в высоту ей было точно, она словно висела в воздухе на высоте где-то полутора-двух метров над землёй в паре метров за спиной приговорённого.

Она выглядела совершенно не так, как её описывает… да, собственно, любая мифология и традиция (пару лет назад я прочитал книгу Боги и богини смерти разных народов, в которой перечислены и описаны практически все).

И, тем не менее, я совершенно точно знал, что это была именно Смерть. Видения мне не свойственны… хотя пару раз я видел нечто неотмирное, когда мы с приятелями сдуру забрались в сильно неподходящее время (три часа ночи – ведьмин час) в сильно неподходящее место (тоже заброшенное кладбище).

Но там это было что-то очень странное (и потому реально неописуемое) … а сейчас на меня смотрела, хоть и огромная, но довольно симпатичная (хотя ни прекрасной, ни даже особо красивой я бы её не назвал) очень грустная девушка с бледной кожей и на удивление живыми глазами.

Более всего она была похожа на Хель - германо-скандинавскую богиню мёртвых. Что было совершенно неудивительно, учитывая, кто вынес смертный приговор – и кто приводил его в исполнение.

Кюре подошёл к смертнику и протянул ему распятие. Жак Башелье поцеловал крест, после чего кюре отошёл в сторону и кивнул лейтенанту.

«Готовсь!» - скомандовал лейтенант. Солдаты передёрнули затворы карабинов Маузера, загоняя патроны в патронники.

«Целься!». Солдаты вскинули карабины к плечам и прицелились точно в сердце смертника. Кюре перекрестил-благословил казнимого.

«Пли!». Ударил залп – и Жак Башелье повалился на землю. Военврач подошёл, проверил пульс и кивнул: «Он мёртв». Всё было кончено... на Земле. В тот же момент я увидел, как душа Башелье отлетела… и тут же прилетела к Смерти.

Которая забрала её… и неожиданно улыбнулась мне. Я совершенно ошарашенно уставился на неё… но она исчезла, так и не удосужившись ничего объяснить.

Я подошёл к кюре и спросил: «Как Вы думаете, этой епитимьи достаточно, чтобы его душа попала в Царствие Небесное?». Ответ опытного священника – ему было хорошо так за пятьдесят – меня удивил.

Ибо он пожал плечами и покачал головой: «Я не знаю. Даже в Чистилище… не уверен, что он даже этого заслуживает.  С другой стороны, в Ад тоже вроде бы уже не за что…». Глубоко вздохнул - и неожиданно продолжил:

«Некоторые богословы считают, что в загробном мире есть место, куда попадают души таких вот… грешников. Это не Ад, не Царствие Небесное и не Чистилище».

«Шеол?» - осторожно осведомился я. Кюре пожал плечами: «Может быть»

Последний абзац моей статьи оказался неожиданно поэтичным: «С закатом солнца закатилась и жизнь Жака Башелье. Его бессмертная душа покинула наш грешный мир – и богиня Смерти приняла её в свой небесный чертог…»

Моим заказчикам это очень понравилось – а я вдруг понял, чем хочу заниматься всю свою жизнь. Брать интервью у приговорённых к смерти, присутствовать при их казни – и писать об этом газетные и журнальные статьи… и книги.